lojki_net

разговор слепого с глухими
в безвоздушном пространстве

Здесь нет правил, но есть некоторые условности:

Здесь не будет подзамочных постов, никого не забанят, а комментарии удаляются только в крайних случаях.
Вы здесь, конечно, можете ругаться и хамить, но не ждите, что за это вас кто-то будет сильно любить.
Вы можете прийти сюда молча, и вам будут рады, но если вы не посчитаете за труд здесь поздороваться, у меня будет возможность выразить свою радость, ответив вам.
Пока всё

Впрочем, нет.
Жизнь не стоит на месте, а бежит куда-то, как оглашенная, оставляя за собой различные сюрпризы для нас. Иногда очень приятные.

В мае 2008 года в издательстве "Время" вышла книжка моих стихов



На данный момент книгу можно приобрести в чудном магазинчике "Dodo", в Булгаковском музее на мероприятиях литературного салона, руководимого Андреем Коровиным, а также у меня.




Люблю вас




статистика посещений сайта

Странные вещи творятся в последнее время. Удивительные вещи. Я всегда был уверен, что мир – это зеркало, и он ведёт себя с нами так, как мы того хотим. И это всегда подтверждалось. Сколько желаний было исполнено, сколько мыслей реализовано. Не всегда они исполнялись так, как я задумывал, но исполнялись.
Однако, сейчас происходит что-то совсем фантастическое. Мир изменяется вместе со мной, инерция стремится к нулю. Мне хорошо, я уверен в себе – и всё получается само собой, самые запутанные проблемы решаются, люди идут навстречу и улыбаются.
Я впадаю в прострацию – и мир уходит вместе со мной в тень. Ничего не происходит, постоянно теряются какие-то мелкие деньги, пропадают люди, которые только вчера были готовы раскрыть свои объятия. Это происходит постоянно, здесь и сейчас, и это очень непривычное ощущение. Непривычное и ни с чем несравнимое.
Мир бьётся в такт с моим сердцем.
Когда ты прислушиваешься к миру, мир начинает прислушиваться к тебе.

Люблю вас

Что делает ребёнок, когда чего-то не получает? Он обижается. Он может кататься по полу, бить кулаками, изображая падучую, а может забиться в угол, сопеть в две дырочки и думать: «Вот умру, и вы все пожалеете.» Это понятно. Ребенок зависит от взрослых, он ещё не может давать, может только брать. И когда он не получает достаточно тепла и заботы, он чувствует себя незащищённым.
Чем взрослый отличается от ребёнка? Тем, что он может давать. И тем, что он несёт ответственность за свои поступки. Быть ребёнком приятно, тепло и уютно, а взрослым – страшновато. И пока не преодолеешь этот страх, ни за что не узнаешь, что в том, чтобы вырасти, тоже есть свои прелести.
Обижаться на партнёра и нести это светлое чувство сквозь годы – вполне детское поведение. И отношения давным-давно закончились, и ты уже погряз в новых, но как только коснётся старых боевых ран, выкатывается длиннющий список претензий – и пошло – поехало. Раззудись, плечо, развернись, рука! Ты раскрутил свой любимый кистенёк, и не заметил, что враг уже давным-давно далеко. И от этих старых обид достаётся тем, кто сегодня с тобой рядом.
Предположим, ты заглянул в казино и решил сыграть по-маленькой. Поставил на номер, который тебе показался выигрышным, крупье раскрутил рулетку, она крутится, крутится – и бац! Проиграл. Есть ли смысл обижаться на номер, который ты выбрал сам? В человеческих отношениях примерно то же самое, с той лишь разницей, что вы оба выбираете. И оба несёте ответственность за свой выбор. Твой партнёр оказался таким, какой он есть, и не его вина, что ты не нашёл в нём чего-то, чего в нём никогда не было.
Единственное, что ты можешь сделать в этой ситуации для себя и для него – взять на себя свою часть ответственности, а его часть ответственности оставить ему. Что он будет с ней делать, тебя не касается. Неси только свой груз. Только взрослый может чувствовать себя сильным, ребёнку это не дано. Ребёнок может чувствовать себя защищённым или нет. Твоя ответственность – это то место силы, за которым не надо ехать ни в какие Гималаи и Фиоленты. Оно всегда с тобой. Нужно только повзрослеть.

Люблю вас

скажи-ка, брат… Скажи-ка, сестра… Скажи-ка, любимый… Скажи-ка, любимая… Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

У меня тут попросили прощения. Было приятно. Правда, не очень было понятно, в чём передо мной провинились. И ещё более непонятно, почему меня назвали Региной Павловной. А дело было так: я пришёл домой и проверил телефон – на нём оказалось одно сообщение. Звучало оно так: Здравствуйте, Регина Павловна!.. Я хочу сказать… Большая такая пауза, и потом – простите. Если сможете. И короткие гудки. Вот. Никакой Регины Павловны у меня в квартире ближайшие лет сорок не водилось, поэтому я принял это сообщение на свой счёт. Но не знал, что ответить. И кому.
Зато одна когда-то очень любимая девушка буквально на днях объяснила мне, в чём я перед ней виноват. Вот мы два года без какого-то месяца не общались, и тут она решила мне объяснить. Моя вина оказалась очень неожиданной. Сейчас скажу. Вы хорошо сидите на стуле? Нет? Ну, смотрите, я предупреждал. Я виноват в том, что слишком её хотел! Ну, вы знаете, как это звучит в женской интерпретации: «Тебе от меня только одного надо!». Конечно, хотеть любимую женщину – преступление, чего там. Каюсь.
А тут мы разговаривали с мамой. И речь зашла об отце. И она вдруг выкатила весь список обид, которые на него имела. Его нет уже восемнадцать лет. А ещё за двадцать шесть лет до этого они развелись. То есть, с момента их расставания прошло сорок четыре года. Сорок четыре года прошло, человека нет, а вина есть.
Я, собственно, тоже хорош. Всё выкатывал одной женщине претензии, что она меня избегает. Сам выбрал такую, которая обходит мужчин за километр, а потом, значит, упрекал, что она не подпускает меня на пушечный выстрел. Молодец, чего там.

Кто виноват, что ты устал, что не нашёл, чего так ждал…

Думаю, нам всем знакомо это чувство. Эх, ты, как же ты так? Ведь всё испортил(ла), гад(сука). А счастье было так возможно.
В принципе, это всё та же уверенность, что мир неидеален. Что он мог бы стать идеальнее, если бы он тебя не хотел… А она тебя не пилила… А он побольше зарабатывал… А она поменьше трещала по телефону… А он… А она… А он… Фигушки. Всё случилось так, как случилось. И несут за это ответственность оба. А не виноват никто. Ведь вина – это ещё и уверенность, что всё можно было бы исправить. Если бы ты, козёл… Ну, и так далее.
Исправить нельзя. Можно продолжить с той точки, где остановились. Или попытаться начать заново. Исправить – нет.

Кто виноват, и в чём секрет, что горя нет, и счастья нет, без поражений нет побед…

Я, вот, думаю, когда я кардинальным образом изменился? Когда из желанного мужчины превратился в того, кто во всём виноват? Когда мы встретились и с опаской приближались друг к другу, вроде был хорош. И потом, когда сидели на коктебельском берегу, и она спросила: «А что будет дальше?», а я ответил: «Я хочу быть с тобой», вроде тоже ничего. И потом, когда после недельной разлуки она смотрела на меня, как на чужого и страшноватого человека – ещё бы, она вообще отвыкла от мужчин. И потом… и потом… Неужели я вдруг кардинально изменился? Неужели так бывает? Так может быть только в одном случае: если ты ищешь в человеке не то, что в нём есть. Хотеть иметь такого мужчину, который с тобой не спит, это в большинстве случаев хотеть папу. Или сына. Или брата.
Собственно, у меня тоже была своя обида на неё. Она ушла, я чувствовал себя брошенным, но не мог же я принять, что я оказался плох?! И я посчитал что она плохая. Потому что меня обманывала. А она, конечно, не обманывала. она просто скрывала. И уж конечно она не виновата. Ибо чувство обиды - это ещё и нежелание разделить ответственность за то, что произошло. Я хороший(ая), а она плохая(ой).

Впрочем, не в каком-нибудь конкретном примере дело. Большинство из нас переполнены этими претензиями. Большинство из нас думает, что кто-то что-то нам должен. И мы готовы гордо и нежно пронести это чувство обиды сквозь всю жизнь. Чтобы потом, спустя пятьдесят лет, горя праведным гневом, с чувством неизбывной внутренней правоты сказать: «А он, гад!». Или «А она, сука!». Да, а мы, конечно, пятьдесят лет назад были идеальны. И на протяжении этих пятидесяти лет становились всё лучше и лучше.

И меркнет свет, и молкнут звуки, новой муки ищут руки, и если боль твоя стихает, значит, будет новая беда…

Да, если боль закончится, её придётся придумать. Весь секрет в том, что нам почему-то бывает нужно это чувство разочарования. Этот конкретный человек уже не нужен. И жизнь, которая могла бы быть с ним, не нужна. А разочарование нужно. Почему? Не стоит ли сделать вывод, что эта обида и этот человек не связаны? Что эта обида нужна нам для чего-то другого? Для кого-то другого?
Вы же умные. Скажите мне.

Люблю вас

могут быть только гуру, у которых ещё не бывал.

Я вам расскажу один маленький секрет. Возможно, этот маленький секрет окажется для кого-то большим открытием. А дело вот в чём.
Этот мир изначально был создан идеальным. В нём всё находится на своих местах.
Странно, правда? Очень трудно поверить, учитывая, сколько несовершенств каждый день проплывает перед нашими глазами. Если этот мир так совершенен, откуда они?
Ответ прост: они происходят от попыток этот мир улучшить. Кто-то борется за чистоту расы, кто-то за веру в единственно правильного бога, кто-то за счастье людей во всём мире, кто-то за счастье отдельно взятого человека – а результат всегда один.
Доктор Лиза пытается спасти бомжей от болезней, Дима Быков пытается спасти доктора Лизу от благотворительности, Топоров пытается спасти Диму Быкова от литературы. Круговорот добра в природе.
Очень глупо и самонадеянно было со стороны человека объявлять себя венцом творения. Помилуйте, какой венец? Вот этот, сморкающийся на ботинки прохожим, бросающий окурки мимо урн, поносящий в интернете матом вся и всех, и считающий себя при этом приличным человеком?
Мы думаем, что наше умение пользоваться мобильной связью и писать стихи выгодно отличают нас от других живых существ. Глупости. Законы жизни были запущены в действие давным-давно, ещё задолго не только до мобильной связи, или возникновения речи, но вообще до возникновения человека. Ему ли их менять?
Человек – лишь микроскопическая часть этого мира, и в этом мире есть вещи, которые он не может познать, просто потому, что они слишком велики для отдельно взятой головы, пусть и самой гениальной. И чтобы почувствовать себя на своём месте, надо просто признать этот мир единым целым, в которым ты являешься очень маленькой частью. И согласиться с ним, с таким, какой он есть.
Может ли муравей улучшить гору? Или ухудшить её? Может ли он вообще её изменить? Всё, что он может – это наложить на её склоне кучку говна. Да и то, честно сказать, кучка получится муравьиная. И он может медленно, но верно ползти к вершине. Доползёт ли – неизвестно. И что его ждёт на этой вершине – тоже неизвестно. И, более того, неизвестно, существует ли для него эта самая вершина.
Найти согласие с этим миром, со всем, что в нём случилось, и чего уже нельзя изменить, и со всем, что в нём ещё случиться. Всё принимать.
Кто-то называет это покорностью, кто-то благодарностью, кто-то ещё как-то. Но в человеческом языке нет определения, подходящего к этому состоянию. Это покорнее, чем любая покорность, и благодарнее, чем любая благодарность.
Я, пишу в этом дневнике всякое. Кому-то, может быть, кажется, что я поучаю. Это не так. Всё, о чём я здесь пишу, является истиной только для меня. Если кто-то с этим соглашается – хорошо. Не соглашается – отлично. Остаётся равнодушным – вообще здорово.
Поэтому я и не особенно люблю вступать в споры.
И самое удивительное: даже когда мне казалось, что я пишу для кого-то, всё равно в результате все эти слова были нужны мне, и писал я их для себя. Хотел ли я что-то изменить? Конечно. Хотел ли я кого-то спасти? Ещё бы. Хотел, ещё как хотел. Да и есть кого, собственно. Но все мы – часть чего-то целого, это целое больше отдельно взятого меня, и не мне в нём что-то менять. Таким образом, всё, что вы здесь когда либо прочитали или прочтёте – мои частные соображения, важные лишь для меня.
Ну, и про гуру, раз я с этого начал.
Сегодня ходил на расстановки, а в соседнем офисе как раз выступал один такой. Я постоял под дверью, послушал. Он говорил: «Причиной всех болезней является страх. А причиной страха является неправильное питание. Вот мы едим мясо, а потом болеем. Поэтому сейчас будет самый важный момент. Мы с вами будем пить воду. И не какую-нибудь, а заряженную. И вы пойдёте домой совершенно в другом настроении.» Очень проникновенные слова он говорил, короче. Хотел сделать счастливыми всех, кто был в этом зале.
Но есть в этом мире штучные вещи. Нельзя научить мудрости. Нельзя научить счастью. Нельзя научить любви. Эти науки каждый должен постигать сам. Этим вещам учишься, только пропуская через себя, никакие учёные трактаты в этом не помогут. Кто-то может поддержать, кто-то может подсказать, но ты всегда в этом процессе будешь главным. И все решения будешь принимать ты. И если ты не захочешь этому учиться – так тому и быть. Это дорога, в которой главный провожатый – твоё желание. Но для этого ты должен хотеть помочь себе. Ты – это единственное в мире, что тебе изменить по плечу.
Конечно, остаётся вопрос, а можно ли помочь другим, хотя бы очень любимым?
В принципе можно. Но для этого нужен пустяк. Во-первых, тебе должны полностью доверять. Во-вторых, к тебе должны обратиться за помощью. И в-третьих, как ни парадоксально, ты сам в себе должен искоренить всякое желание помочь, то есть, сделать мир лучше.

Люблю вас

Это, наверное, был один из тех зимних дней, за которые мы и любим зиму – солнечный, безветренный, снежный. Снег искрящимся пухом лежал на лапах елей, на земле, скрипел под лыжами. Мороз был не мороз, а ласковый морозец, он игриво пощипывал уши и нос, окрашивал щёки здоровым румянцем. И они катались на лыжах по волшебному снежному лесу, спускались с горок, аукали, веселились, толкали друг друга в сугробы. И такими и предстали перед фотообъективом – стоящими на лыжах, склонившимися друг к другу, раскрасневшимися, весёлыми, счастливыми, молодыми и красивыми. Любящими. Счастье этого дня как-будто пропитало эту старую побледневшую любительскую фотокарточку. Это моя любимая фотокарточка из семейного архива. Я люблю смотреть на своих папу и маму, на таких, какими они были в тот день.
Потом было много всякого – ссоры, расставание, своя отдельная жизнь у каждого. И я, мечущийся между ними. Но это было потом. А в тот день они друг друга любили. Как любили и в одну из этих октябрьских ночей, когда их любовь разгорелась особенно ярко, и мне захотелось спрыгнуть с облака сюда, на землю, на ласковый и жаркий свет этой любви.
Потом этот волшебный огонёк померк. Но он остался гореть внутри меня. В моей жизни потом тоже было много всего. И радость, и боль – две неразлучные спутницы любви. И вся эта жизнь потребовалась мне, чтобы понять одну простую вещь.
Было бы здорово, если бы они жили вместе долго и счастливо и умерли в один день. Но так не случилось. Они расстались слишком быстро. Но всё-таки они были вместе и любили друг друга достаточно долго для того, чтобы я появился на этот свет.
От той счастливой ночи, когда они занимались любовью, фотографии не осталось. Зато остался я. Кому как, а мне этот факт очень приятен.
Это, конечно, очень личное, и, возможно, не стоило об этом писать. Но дело в том, что вот это самое чудо объединяет нас всех. Как бы ни сложилась их жизнь, какие бы претензии не выставляли они друг другу, был один момент, когда они были вместе, когда любили друг друга, когда оказались достаточно хороши друг для друга, чтобы сделать нас. Они подарили нам жизнь, и мы можем предъявлять им любые долговые расписки, но по сравнению с этим даром все они будут просто смешными фантиками. Никакая обида не может отменить этого дара.
Можно разлюбить женщину, полюбить другую. Можно потерять друга и обрести нового. Мама и папа - это единственные два человека на земле, которых нам никто не заменит. Сейчас особенно продвинутые мудрецы придумали смешной термин: «биологические родители». Как будто есть какие-то другие. Как будто эти родители могут быть недостаточно хороши для своей миссии. Как-будто их может заменить президент всея Руси, Элтон Джон или вся наша любвеобильная блогосфера. Они единственные и такие, какие есть.
Могло быть всякое – кого-то били, кого-то бросили, о ком-то не слишком нежно заботились. Да мало ли что. Но есть ли смысл холить и лелеять эти обиды? Пока ты будешь выяснять отношения с ними, на собственную жизнь времени не останется. В наших сердцах они должны оставаться всегда такими, как на той моей любимой фотографии. Любящими. Они сделали для нас всё, что могли, и не их вина, если нам кажется, что этого было недостаточно. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы мы появились на свет. Если вы всё-таки думаете, что этого мало, сделайте для своих детей больше.
И на то, чтобы понять эту простую вещь, совсем необязательно тратить всю жизнь. Чем раньше, тем лучше.

Люблю вас

Вы помните загадку: кто сильнее, слон или кит? Вы помните отгадку?
Вот вам ещё загадка: кто сильнее, мужчина или женщина? Не торопитесь с ответом.
Конечно, их (нас) бессмысленно сравнивать; конечно, мы друг без друга обойтись не можем, потому что если сможем, это будет означать конец жизни на Земле. Но есть один вопрос, в котором можно с большой уверенностью сказать, кто сильнее.
Мужчины рвутся к власти. Что они только ради неё не делают! Они идут в солдаты, в политики, в убийцы, в гаишники и налоговые инспекторы. И они получают власть. Но эта власть – власть гардеробщицы по сравнению с властью директора театра. Над чем они могут получить власть? В лучшем случае над смертью. И они получают эту власть, и используют её на всю катушку.
Всё это детские игрушки по сравнению с настоящей властью. А настоящая власть даётся женщине от рождения, просто потому что она женщина. Это полная власть – власть над смертью и над жизнью. Власть казнить нельзя помиловать. Можно придумать себе кучу оправданий – не хватает квадратных метров, не закончен институт, большой спорт отнимает слишком много сил – но решает в конце-концов женщина. Неважно, что думает этот козёл, мама и папа, сосед или доктор Курпатов – всё равно окончательный вердикт выносит женщина. Она может пойти на муки и подарить жизнь – и сделать несложную хирургическую операцию – и отнять её. Мужчине такая власть и не снилась. Но эта власть – и очень большая ответственность. Иногда слишком большая. Такая большая, что она страшит и от неё стараются убежать. И уходят в монастырь, в феминизм и в чайлдфри. Ну, и конечно, в лесбиянки, как без них?
Если женщина не может достойно принять эту власть, она от неё отказывается. И в этом нет ничего предосудительного. В этом есть только огромная печаль. Как ни тяжела эта ноша, но отказаться от неё – это право женщины. Потому что у такого решения всегда есть очень веские причины. Чтобы встать наперекор жизни, нужны очень веские причины. Чтобы отказаться от самого светлого в жизни, нужны очень веские причины. Но "эти козлы", квадратные метры и требования карьеры не относятся к списку этих причин.
И ещё - я ни разу не видел, чтобы женское "нет" новой жизни приносило кому-нибудь пользу или облегчение. Это решение влияет на неё, на мужчину, на детей, которые родились или родятся. Все они пытаются разделить с ней эту ответственность - из любви к ней и к своим братьям/сёстрам/сыновьям/дочерям. Но эта ответственность раздавливает их, как орех.
Да, есть вопрос, в котором женщины неизмеримо сильнее мужчин.

Люблю вас

Мисс Андестандинг расстраивается. Её печалит, что никто не хочет говорить о ней – все говорят о своём. Но это же так понятно, так по-человечески. Все мальчики и девочки делают это. Она ведь тоже всё время говорит о себе. Поэтому не вижу никаких противоречий и причин для беспокойства.
Я, вообще-то, стараюсь не говорить о чужих стихах, если меня не спрашивают. Это принцип такой, связанный с пониманием того, что нельзя помочь, если тебя не просят о помощи. Но чего уж, иногда можно дать слабину, исключительно женщины ради, правда? Так, чисто по дружески.
Я не филолог, не критик, не умею выстраивать красивых концепций и не знаю разных загадочных слов, поэтому могу сказать только о своих впечатлениях. И ещё важный момент: чтобы высказаться детально и предметно, нужно перечитать тексты, а на это сейчас ни времени, ни желания – меня ждут - не дождутся сто шестьдесят страниц душещипательной истории про трёх друзей – медиков и двух подруг – художниц. Поэтому скажу о том, что на поверхности.

Я уже как-то говорил, что, когда я впервые столкнулся с её поэзией (а это было, слава богу, года три назад), меня несколько разочаровала «девачковость» её стихов. Что я под этим подразумеваю? Ну, как будто это стихи из девичьего альбома, правда, сделанные на великолепном техническом уровне. В этом нет никакого недостатка. У мужчин и женщин много общего, конечно, но и различаются они сильно, очень сильно. И в некоторых вещах часто друг друга не понимают. Поэтому я далёк от того, чтобы ставить это в вину. Я просто, что называется, не входил в таргет-группу. Зато многим девушкам такая поэзия оказалась близка – и это прекрасно. Много в этих текстах мне чудилось юношеского понта, желания всем и всё доказать, заявить о своём существовании. Это тоже вполне естественно. Но когда понимаешь, что нужно просто жить, нет смысла что-то кому-то доказывать, потому что, если ты начнёшь этим заниматься, ты будешь обречён делать это до самого конца – тогда и это становится малоинтересным. То есть, попросту говоря, заявленные автором темы мне оказались не близки. При всём при этом я не мог не заметить и не оценить, как любил говорить Дидурыч, филигранной выделки текстов.
Но всё это, ребята, было три года назад.
Потом в её стихах мне почудилось резкое качественное изменение. Это можно как раз сопоставить с появлением текстов с иностранными именами и иноземными названиями. Я не разделяю мнения тех, кто говорил, что там нет людей, а одни картонные персонажи. Мне-то как раз кажется, что это всё очень знакомо, очень понятно. И видишь, как из-под этих масок блестят глаза совершенно живых людей. Самое главное – в этих текстах, кроме главного лирического героя, который до этого занимал всё пространство, стали появляться другие люди, другие центры – и это сразу дало нужный объём, даже если хотите, общечеловеческую ценность). Мир стал полярным.
Теперь можно немного позаниматься обобщениями. Что касается формы, то автору можно только позавидовать – она владеет ей блестяще. При этом у неё есть пластичность, о которой большинство может только мечтать. Порой мне кажется, что она может писать совершенно в любой стилистике – настолько идеально владение рифмой, ритмом и звукописью. Можно обзавидоваться бессильной завистью графомана. Но при этом тексты узнаваемы, их авторство легко можно угадать. Сейчас в структуре этих стихов, я бы сказал, много рэпа – эти каскады одинаковых рифмовок, эти рваные строки. Никакому Бродскому, это конечно, не снилось. Не в том смысле, что он ни на что не годен, а в том смысле, что он другой. Однако, есть приём, который роднит их, а также Диму Быкова – это бесконечные перечисления примет времени, понятий, вещей и смыслов, занимающих один ряд. Отсюда, возможно, и возникает эффект похожести. Но это просто приём построения текста, ничего больше, и у него нет авторства. Хотя, конечно, она и сама подтвердит, думаю, что без влияния Димы Быкова не обошлось. Впрочем, на всех нас влияет любой текст, вне зависимости от того, гениальный он или графоманский, с которым мы соприкасаемся. Просто зачастую это влияние не бросается в глаза. Опять же повторюсь, что эти стихи обладают совершенным эффектом узнавания. Наткнувшись на них, можно сразу угадать авторство.
Хотел я её обвинить в отсутствии образности, но вовремя понял, что это не так. Просто образы строятся не на повышение, а на понижение, если можно так сказать. Вещи как бы сравниваются с вещами, одни приметы времени с другими. То есть, для образа берутся понятия из одного ряда. И это не недостаток, не достоинство – это особенность автора. Вообще, присутствие в текстах такой массы узнаваемых деталей как раз придаёт им эффект узнавания жизни вообще. Да, да, это обо мне, всё, как у меня, чистая правда! Меня в своё время этим купил Стивен Кинг. Ничего не могу сказать о качестве переводов, а на английском он как раз берёт за живое яркой, детально прорисованной картинкой. Он никогда не напишет «пиво» - он напишет «Будвайзер». И всё в таком же духе. И поэтому его персонажи обрастают зримой средой обитания, и во многом именно это заставляет видеть в них живых людей.
Но у каждой палки, как известно, по крайней мере два конца. Это если она не суковатая. И если это не та палка, которая сама является концом. Если вы понимаете, о чём я, хе-хе. В сетевой поэзии (не будем придираться к терминам, хорошо?) сложился такой стиль: вот это бесконечное перечисление примет времени, бытовых предметов, привычек, о котором я говорил чуть выше. Но у каждого из названных авторов это – приём. А у множества безымянных солдат литературы – перечисление, и ничего больше. Когда в тексте больше ничего нет, кроме предметов, он оказывается захламлённым, как чулан, в который складывают всё ненужное. Из одних и тех же ингридиентов у классного повара получится вкусное блюдо, а у неумелой хозяйки - несъедобная похлёбка. Да, эти тексты многим нравятся – как раз, думаю, узнаванием. Но тем и отличается для меня хороший автор от остальных – он не захламляет объём, он как раз при помощи этих предметов создаёт пространство, совершенно узнаваемый мир, в котором лирический герой может двигаться, не натыкаясь на бесконечные углы и не цепляясь за бесконечные гвозди. И поэтому все эти тексты множества авторов, даже если им присуща грамотность, а зачастую и талантливость, несут на себе несмываемый налёт эпигонства. Повторюсь на всякий случай, что у нашей Мисс этого не наблюдается и в помине.
Теперь о печальном. О том, чего мне, как заинтересованному читателю, не хватает. Не хватает мне зачастую того самого объёма. Приведу, пожалуй, пример, и это будет единственный предметный разбор. Вот последний текст «Так они росли, зажимали баре мизинцем…». Воля ваша, но мне на ум сразу пришло быковское «Все эти мальчики, подпольщики и снобы…» И здесь, и там описание определённого узнаваемого типа молодых людей, с исторической разницей лет эдак в двадцать. И здесь, и там опять присутствует этот приём – перечисление. В данном случае, того, что им нравится. Но с развитием сюжета сходство сходит на нет. Всякий сценарист знает, что каждая новая сцена, каждый новый диалог должен вести к развитию конфликта, нельзя топтаться на одном месте. Иначе даже самые красивые слова и чудесные сравнения превращаются в многословие.
Так вот. Дима выходит за рамки системы, смотрит на неё сверху, испытывает грусть и отчаяние – и это привлекает в его тексте. В этом тексте присутствует теза и антитеза (если я, конечно, правильно использую эти понятия). Как раз их мне часто не хватает у неё. Её тексты частенько как бы кончаются тем же, с чего и начинались. Ну, да, мы такие крутые нигилисты, взрослеющие в этом неуютном мире. Пошли, что ли, брат. Но всё это заявляется в первых строфах, а последующее перечисление не добавляет к картинке абсолютно ничего. Автор как бы не хочешь вылезать из своей кожаной куртки, готов провести в ней всю жизнь. То есть вот эта накрутка деталей не выводит на новый уровень, не помогает увидеть целую картину. И поэтому, при всей изящности текста, появляется ощущение некой пустоты. Нет сюжета. Сюжета нет. Это как встречаешься с девушкой – раз, другой, десятый, двадцатый, да так и застреваешь на этой стадии интересного попутчика. И тогда становится скучно. Либо устраиваешь сцену у фонтана, либо сводишь встречи к минимуму, а потом и прекращаешь. В этом смысле большинство последних текстов у меня оставляют сосущее ощущение голода, при всём восхищении их достоинствами.
Кстати, большинство рецензентов говорили примерно об одном и том же, только разными словами. Очень разными словами.
Впрочем, всё вышеизложенное – лишь упражнение на тему, не более того. Для меня, как человека пишущего (не будем вдаваться в оценку), есть один критерий - что сам автор думает о себе. Насколько он готов выпячивать свои достоинства и прощать себе свои недостатки. Мне кажется, что каждый из нас всё сам о себе прекрасно знает. По крайней мере, лучше любых посторонних критиков. И в этом смысле мне, например, критика важна, как возможность сверить свои впечатления с впечатлениями других людей. Всё равно я сам отвечаю перед собой за то, что у меня получается в конце концов. И когда я ставлю точку, я готов нести ответственность за свой текст, со всеми его достоинствами, которых хватает, и недостатками, которых, чего греха таить, ещё больше. Я ответственен перед собой, а не перед предполагаемым критиком или аудиторией.
О популярности. Ну, не знаю, стоит ли об этом много говорить? Она есть, и всё. Понятно, что каждому из нас нужны свои пять минут славы. А потом ещё пять минут. А потом полчаса. А потом день, два, неделя, год. Кому-то даётся, кому-то нет. Она – хороший собеседник, поэтому её и дальше будут звать на различные эфиры. Она обладает фантастическим сценическим обаянием – поэтому ей и дальше будут устраивать концерты в различных городах нашей необъятной родины. Я бы погрешил против истины, если бы заявил, что мне всего этого не хочется. Я люблю, просто обожаю сцену, я упиваюсь этой возможностью говорить сразу с большим количеством людей, заставить их на несколько минут забыть о своих насущных проблемах, заставить молчать и слушать. Когда это получается – ощущения непередаваемые. Любой артист, думаю, подтвердит это.
Но сама по себе слава ведь не даёт ничего. Да, поначалу тебя тешит чувство, что тебя признали. Но это очень быстро проходит. Потом появляется ощущение, что ты не оправдываешь ожиданий – а должен вроде бы. А иногда это внимание становится слишком уж навязчивым. И счастьем становится возможность оказаться в обществе, где в тебе не узнают популярного блоггера и поэта. Правда, и там может оказаться какая-нибудь любопытная девушка, которая скажет: «Мне кажется, я вас где-то видела». А мне вот кажется, такое слышать должно быть обидно.
О всеобщем беспокойстве общественности, что автор-де как-то не так распорядится своим талантом, как нам всем бы хотелось. Знаете, это, по большому счёту, не наше дело. Больше того, это не самое главное. Есть более серьёзные вопросы. Есть, например, вопрос, как человек распорядится своей жизнью. Но в этом человек ответственен только перед собой. И перед высшей силой, конечно, независимо от того, признаёт ли он её существование. Но не перед нами. Наш номер шестой, нас вызовут. Нет никакого «что из неё получится». Уже получается. Уже получилось. Что есть, то и получилось. Когда появится что-то другое, появится и тема для разговора. Все эти разговоры мне напоминают переживания неудачников по поводу того, что кому-то достаётся слишком много удачи.

P.S. К этому тексту необходим постскриптум. Наверняка многим в нём увидится некоторая странность. Она намеренная.
Вера, может, это и пустяк, но я должен об этом сказать, поскольку чувствую что-то вроде дискомфорта. Вроде бы и причина смешная, но всё-таки. Все люди, тобою перечисленные - очень разные, между ними есть различные формы знакомства, симпатий или антипатий. Их объединяет одно – у них есть имена. Этими именами их можно называть, как они называют тебя твоим. А то, знаешь, перечисление начинает смахивать на расстрельный список. Ну, правда.
И с этим связан странный феномен, который я ощущаю. Когда общаешься с тобой лично, то попадаешь в сильное поле любви и дружелюбия. Очень концентрированное. Ты всегда стараешься поддерживать контакт с собеседником, даже тактильный. Неожиданно можешь погладить по руке, положить ладонь на плечо. Но как только от тебя отходишь, появляется ощущение совершенно чужого человека. Это только впечатление, не более того. Сродни впечатлению заместителя, участвующего в расстановке. Ты понимаешь, о чём я.

И, да, критика без любви - не критика. А любовь без критики - не любовь.

Люблю вас

Меня гложут сильные сомнения. Сдаётся мне, есть во всём этом какая-то червоточинка. Если не сказать больше. Если не сказать, саботаж и подрывная деятельность.
Я имею ввиду моду, конечно. Иногда мне кажется, что её выдумывают не различные высокодуховные креативные кутюрье, а современные доктора менгеле в своих подземных лабораториях. Ну, потому что это же натуральное вредительство.
Посудите сами.
Вот, вспомним, лет эдак десять назад в моду вошли ботинки. И не просто ботинки, а, не побоимся этого слова, говнодавы. С толстой-толстой такой подошвой. И вот идёт, значит, по улице юная фея, прелестница, муза и очарование, а на ногах как-будто колодки надеты. Как-будто она случайно выжившая жертва итальянской мафии. Особенно это было горько наблюдать, если девушка субтильная, и ножки у неё тоненькие. И переступает она, бедняжка этими ножками своими по асфальту, как героиня японского анимэ, которую вот-вот должен насовсем переехать бульдозер. Жалко её.
Но без сомнения, самая удачная диверсия у этих врагов всего живого и прогрессивного получилась лет пять назад. Это когда в моду вошли джинсики, висящие на… ну, как бы это сказать… ну, в общем, практически ни на чём не висящие. А маечки, наоборот, укороченные практически до самой груди. Нет, конечно, сначала это было очень увлекательно. Я бы даже сказал, феерично это было. Особенно когда это носили те же самые тонконогие хрупкие девочки, которым ещё в страшном сне не могло привидеться, что есть такая зона бикини, и что её надо брить. И открывались нашим взалкавшим взорам их плоские сладкие животики с трогательными пупочками, и мужественно сглатывали мы слюну, и казалось, что вот-вот чуть сильнее подует ветер, или шагнёт она как-нибудь неловко, и джинсики эти с неё спадут, как осенний лист с дерева берёзы. Правда, надеждам нашим оправдаться было не суждено. И это резко повысило процент сердечных заболеваний среди мужского населения. А потом и другие женщины, не такие субтильные, а, прямо скажем, пышечки, те, кого бог телом не обидел, тоже решили, что им так будет лучше. И решили зря. Погорячились, однозначно. И эти их аппетитные формы, эти, прямо скажем, кустодиевские благолепия вмиг были уничтожены, приняв вид теста, пытающегося убежать из квашни. Особенно было жутко наблюдать, когда это тесто в квашне пытались удержать какие-нибудь розовые стринги. Но и этот удар мы как-то пережили.
И вот новое испытание. Я даже не знаю, как мы с ним справимся. Ибо нет границ подлости и коварству этих таинственных вредителей, диктующих моду. Вот идёт, скажем, опять же, девушка, или даже женщина, и всем она хороша, и худа, или, наоборот, сверх всякой меры аппетитна, а надеты на ней джинсы. И вроде бы всё ничего – что мы, джинсов не видели, что ли? Но только выглядят эти джинсы так, словно сзади к ним пришит мешочек для говна. Вот правда. И идёт она, красавица, попкой виляет, а под попкой неаппетитно эдак шевелится этот самый мешочек. Для говна, да. Я понимаю, национальные индийские традиции, уходящие в века, и всё такое - я всё понимаю. Но всё-таки выглядят эти традции именно как мешочки для говна, и никак иначе. Очень грустно они выглядят, прямо скажем.
Что хотят сказать нам женщины этими штанами? Какую, так сказать, благую весть несут миру? Возможно, они этими штанами хотят нам лишний раз намекнуть и напомнить, что принцессы тоже какают. А иногда и откровенно срут. Но я не уверен.
И всё-таки видится мне во всём этом какой-то оптимизм. Вера в будущее человечества видится. Потому что я понимаю, что это всё издержки желания выглядеть привлекательными. Ведь всё это для нас, для мужчин, правда? Ну, и для того, чтобы вызвать зависть у подруг. Ну, да, случаются перехлёсты и перегибы – а какое хорошее дело обходилось без них?
Вот тут иностранцы удивляются. Странно, говорят они, у вас женщина даже в магазин за хлебом выходит при полном параде, в боевой раскраске и со взором горящим. Они так не привыкли, иностранцы эти. Малохольные, одно слово. Они привыкли, чтобы иностранная женщина на них плевала, чтобы их присутствие было иностранной женщине совершенно неинтересно, и чтобы одевалась она в то, что под руку попадётся, и при каждом удобном случае грозила обвинить в sexyal harassment.
А мы, наоборот, удивляемся с этих иностранцев, и особенно c их иностранок. Ну как же так? А вдруг вышла ты за хлебом, а встретила свою судьбу? А ты не готова. Ни морально, ни как-нибудь по другому. И что? Упустила птицу счастья. А следующая ещё неизвестно, когда прилетит. Да и прилетит ли. И кто тебя будет любить, дура, если не окружающие мужчины? Инопланетяне? Ну-ну.
А наша женщина не такая. Эта тяга к прекрасному в ней взращена на протяжении многих поколений. Можно сказать, прошита в bios. Не может она себе позволить плохо выглядеть. И если по дороге в булочную она ненароком встретит свою судьбу, уж будьте уверены, судьбе не поздоровится.
Собственно, за это мы их и любим, наших отечественных женщин. За их бескрайний оптимизм, за их веру в будущее, за их готовность смело идти навстречу судьбе.
И даже какие-то несчастные мешочки для говна не способны убить эту нашу большую и чистую любовь.

Люблю вас

Последняя Школа Злословия категорически рекомендуется к обязательному просмотру. Гостем программы была Юлия Борисовна Гиппенрейтер. Кто читал книгу «Общаться с ребёнком. Как?», тому никаких дополнительных рекомендаций не нужно. Я понимаю, конечно, в передаче нет никакого скандала, поэтому широким массам она неинтересна. Более того, там можно почерпнуть информацию, как общаться, чтобы избежать скандалов. Вредная передачка, прямо скажем. Но всё-таки посмотрите.
А меня, как обычно, увлекли частности. Дуня Смирнова поделилась, что она часто изволит гневаться. Любит это дело. Можно сказать, живёт полнокровной жизнью, когда гневается. Это, видите ли, для неё эмоциональная разрядка. Да, ей жалко людей, которые страдают от этих её вспышек, и она потом всячески перед ними пытается загладить вину. Но это не заставляет её отказаться от такой манеры поведения. Очень она там показательно высказалась: «Не думаю, что в сорок один год мне стоит менять свои психофизические характеристики».
Почему это забавно слышать? Потому что когда речь заходит о ком-то другом, замеченном в недостойном поведении, Дуня, конечно, загорается, обличает, и вставляет своё «Доколе!». И это очень симптоматично. Да, так обычно и бывает. Свои собственные недостатки кажутся нам такими милыми, такими прекрасными, такими помогающими нам жить. А вот окружающий мир нам задолжал. Все вокруг ведут себя не так, как нужно. Отвратительно себя ведут. Вот бы подправить в них кое-что. Ух, тогда заживём.
И вот тут, конечно, загвоздка. Можем ли мы изменить мир? Вряд ли. Даже Создатель вынужден считаться со свободой воли. Единственное, что в нашей власти – это мы сами. Но мы-то как раз кажемся себе идеальными. Практически образцом для подражания. И мы не видим нужды менять свои психофизические характеристики, особенно на сорок первом году жизни. А так же на пятьдесят первом. Ну, и на тридцатом, и на двадцатом. И тем более на сотом.
Но меняться никогда не поздно. И это единственное стоящее одолжение, которые мы можем сделать для себя.
Не хочется быть дидактичным. Но если бы Дуня спросила меня насчёт гнева, у меня нашлось бы, что ей сказать. Я бы сказал, что ключевыми тут являются слова «не вижу необходимости». Если ты не хочешь ничего менять, то оно и не изменится. А у такой сильной эмоции, направленной на совершенно разных людей, наверняка есть важная причина, и эту причину очень легко увидеть. И окажется, что этот гнев принадлежит не ей, а кому-то очень и очень любимому. Кому-то незаслуженно забытому, вычеркнутому из семейной системы. Когда он восстановит свои права, и гнев испарится. И жизнь будет полна смысла и драйва не только во время коротких вспышек гнева, а, страшно сказать, во всё остальное время. И окружающий мир как-то незаметно изменится к лучшему.

А передачку-то посмотрите:



Люблю вас

Ребята, я в недоумении. В некотором даже замешательстве я. Вот честное слово. Я-то думал, что это я наивный человек. Оказывается, я только прикидываюсь. А вот многие из вас наивные, да. Ну, так получается. Многие из вас верят в добрую тётушку-фею. Вот придёт она, взмахнёт волшебной палочкой – и тыква превратится в карету, мыши – в гвардейцев, а билет на метро в нобелевскую премию.
За последние пару дней я множество раз слышал: да ладно, пиара много не бывает, спасибо надо сказать, ей вообще-то повезло.
Стоп. Вот тут стоп. Вы, что, всерьёз верите, что популярность - решение всех проблем? Что это всё, чего нам не хватает? Что она равна счастью? Что завтра, если вы проснётесь, а под вашими окнами будет стоять с транспарантами толпа поклонниц – вы проснётесь счастливыми?
Вынужден вас разочаровать. Это то же самое, что верить, будто счастливейшие люди на свете – олигархи. Если завтра вам дадут мешок денег, первые несколько дней вы будете в эйфории, да. Вы будете ходить по магазинам и цыкать на продавцов, вы будете обзванивать интернет-магазины и заказывать джакузи и астен-мартины, вы будете глядеть на других с презрением: «я плачу!». Нет, не все, конечно, но многие будут, это точно. А потом вы привыкните к этим деньгам, а то и потратите их, и обнаружите, что в вашей жизни ровным счётом ничего не изменилось. Вот ни на столечко. Это как в конце восьмидесятых мы коллективно сошли с ума и думали, будто всё, чего нам не хватает, это колбаса разных сортов и свобода слова. Многие ли из нас сейчас испытывают неконтролируемые приливы счастья, проходя вдоль прилавков продовольственных магазинов? Со свободой слова вообще смешно: да, мы её завоевали, но тут же установили ещё более жёсткие ограничения, от самоцензуры и политкорректности до корпоративной этики. Подумайте, так ли уж вы изменились?
Вы, такие умные, такие продвинутые, такие духовные, вы клеймите наше время с его пустотой и консьюмеризмом. Вы литераторы, ёшь вашу медь, трибуны и глашатаи. И вы считаете мерилом всего рекламу?
Да, все мы, пишущие, жаждем популярности. Даже те, кто от этого отнекивается. Чего греха таить, и я бы не отказался. И она нам нужна даже не для себя, а для наших гениальных произведений. Чтобы увидели, прочитали, оценили. Ведь мир же станет чище и лучше, если прочтёт и оценит наши бессмертные строки, правда?
Беда в том, что это вода, которой нельзя напиться. Толпы поклонников под дверью быстро надоедят, очередной эфир на радио станет скучной обязанностью, а жажда никуда не денется, она будет жечь вас изнутри.
Не там вы его ищете, счастье.
Только ленивый не поминал слова Ахматовой о Бродском. Да вы с ума сошли. Думаете, стоило оно того, чтобы сидеть в тюрьме, а потом скитаться по свету, без дома, без друзей? Это только в компьютерной игре герой, набрав неимоверное количество пойнтов к харизме, становится неуязвим. В жизни всё совсем по-другому. В жизни, становясь популярными, вы добровольно встаёте под прицел.
Впрочем, ладно, проблемы популярных – это их проблемы. Поговорим о нас. Это ведь страшно. Получается, пиаром можно оправдать любую мерзость. Можно измазать человека в саже и вывалять в перьях, можно его прилюдно растоптать, можно что угодно. А чего, пиара много не бывает. Вот цена всей нашей духовности, нашей возвышенности, нашей избранности.
Кто бы спорил: когда тебя читают, это хорошо. И когда слушают. И когда ценят. Но не любой ценой. Далеко не любой ценой.
И ещё. сказка о Золушке, конечно, хорошая. Красивая сказка. Но сдаётся мне, что Шарль Перро немного погрешил против истины. Да, пробило полночь, карета превратилась в тыкву, гвардейцы – в мышей, а красивое бальное платье – в лохмотья. И принц даже хотел поставить с ног на голову всё королевство и найти её. Но случайно увидел очередную упругую попку, и как-то завертелся, забыл, увлёкся другими важными делами. Они такие, принцы. А Золушка так до самой смерти и перебирала просо, помня, что когда-то ей приснился красивый сон. Очень-очень красивый.

Люблю вас

Тут такая штука. Далее последует текст на тему, которую все за последние несколько дней уже по десять раз пережевали и выплюнули. Да и чтиво, признаться, скучное. Поэтому к прочтению он не рекомендуется.
Но не написать я его не могу. Не потому что, скажем, пепел Клааса стучит в моё сердце, или не могу молчать, а потому что влез, не удержался, назвал статью Игоря Панина «непрофессиональным говном». А за базар, сами понимаете, надо отвечать.
( Вот, отвечаю )

Есть одна вещь, которую, как мне кажется, каждый литературный критик должен написать у себя на рабочем месте, а лучше на лбу. Да любой пишущий человек.
Ребята, помните, что вы пишете о живых людях. Они могут писать стихи, которые не нравятся вам, но они живые. Они из такой же плоти и крови, как и вы, так же умеют смеяться и плакать, радоваться и огорчаться, делать великие дела и опускать руки в отчаянии. Они ни разу не куклы. Если ты пишешь о человеке, поставь перед собой его фотографию и пиши, глядя ему в глаза. Сам себя убережёшь от ненужной грязи. Потому что интернет, к сожалению даёт это ощущение «ненастоящести». Даёт ощущение, что ты валишь монстров и неимоверно крут. А мы все живые люди, Игорь. В равной степени достойные любви и уважения. Даже самые распоследние графоманы. Это я, кстати, говорю и тебе, Андрей Чемоданов.

Вот так. Прости, что, во-первых, длинно и занудно, а во-вторых, без мата и оскорблений. Как умею.

Люблю вас

Ты боишься. Мы все боимся того или иного. Но ты храбрая маленькая девочка, ты сражаешься со своим страхом. Ты выдумываешь хитроумные тактики, непобедимые стратегии. Ты стоишь с гордо поднятой головой и шепчешь: «янебоюсь-янебоюсь-янебоюсь». Ты учишься жить со своим страхом, и думаешь, что это победа. У меня есть неважные новости для тебя – это праздник со слезами на глазах.
Я тоже боюсь. Я боюсь насилия. Всегда боялся. Ненавидел, когда мальчишки дрались. Когда кто-то подступал ко мне с кулаками, я не мог двинуть пальцем от страха.
Но как-то мы с женщиной шли по переходу на Комсомольской. И в этот самый момент один парень в характерной одежде – высоких берцах, полувоенных штанах и чёрной майке – зацепил проходящего навстречу паренька-негра. Ах, да, не негра, конечно. Афро-русского. И в этот момент я мог пройти мимо, не вмешиваясь. Если бы я был один, я бы, скорее всего, так и поступил. Но рядом была любимая женщина. И я вмешался.
Всё закончилось на удивление бескровно. Я встал между ними, и тут же рядом со мной встала какая-то женщина. Вернее, это я приукрашиваю - она даже опередила меня на секунду. Сейчас же неизвесно откуда появились два товарища этого парня, одетые в такую же легко отличимую униформу. Один из них несильно толкнул меня в грудь, и они быстро ретировались. Я, конечно, мог там здорово огрести. Но всё получилось, как получилось. И с тех пор было ещё пара случаев, когда мне приходилось вмешиваться на улице в подобные ситуации. Теперь стыд за то, что я пройду мимо, сильнее страха. Но знаешь, почему-то я не спешу называть себя воином. Зато в качестве бонуса через некоторое время я увидел, откуда во мне этот конкретный страх.
Вообще-то страх – это хорошо. Свой страх надо любить. Ему в ножки кланяться надо. Потому что он не болезнь, он – симптом. Он указывает тебе туда, куда ты смотреть не хочешь. Впрочем, ты это и сама прекрасно знаешь. Про других. А у тебя-то всё не так, правда? Ты умная. Ты избранная. Ты почти бодхисаттва. Ты даже других учишь бороться с их страхом. Как мудро.
На этом стоит почти вся медицина – бороться с симптомами. Лечить насморк, лечить кашель, выводить прыщи. Но они же не болезнь, они практически добровольная народная дружина, которая сигнализирует: эй, там, наверху, неладно что-то в датском королевстве. Но мы боимся глядеть на болезнь. Хлопотно это. Лучше принять таблетку, чтобы прошла боль. Чтобы прошёл страх.
Только он не пройдёт, не надейся, он просто затаится. И ты будешь снова с ним бороться, и чувствовать себя победителем – маленькая девочка, забившаяся под одеяло в тёмной комнате, не замечающая, что страх потихоньку высасывает из тебя жизнь. И это слово - страх - будет постоянно проскальзывать в твоих таких смелых речах.
Да, я слишком много на себя беру. Я тебе не указ. Какое мне дело до твоей жизни? Я тебе никто. Мы друг другу никто. Но я тебе говорю сейчас, не надеясь, что ты меня услышишь. Как никогда не надеялся быть услышанным тобой. Просто потому, что находились люди, которые так же старались показать мне то, на что боялся смотреть я.
Напиши это на рабочем столе своего ноутбука, выведи это несмываемыми чернилами на бёдрах подруги, напиши это пальцем на небе: лучше один раз сразиться с чудовищем, чем всю жизнь бороться со страхом.

Люблю вас

Я счастлив. Счастливым меня делает одно мелкое обстоятельство – я не юная девушка. Потому что юных девушек все ненавидят. В большинстве своём тихо, тщательно скрывая свою ненависть в мишуре цветочных букетов, мелких подарков и неуклюжих комплиментов. Однако правду не скроешь! Не получится у врагов такого, чтобы скрыть правду! Когда-то Умка возвысила свой голос в защиту исторической справедливости, спев на всю страну этот новый революционный лозунг, и её голос казался гласом вопиющего в пустыне. Но нет! Один за другим встают стройные ряды борцов за чистоту этих рядов. Мы ненавидим девочек! – говорят они во всеуслышание. Девочка не пойдёт! – подхватывают их клич широкие народные массы. Доколе! Пора, пора уже указать им их исконное место. А то ишь ты, чего удумали – книжки читать. А еду готовить кто будет учиться, суки? Кто, я вас спрашиваю?! А крестиком вышивать?! Ужо мы вас! Объявить комендантский час – с 8-00 до 21-00 кружок домоводства, с 21-00 до 21-30 вечерний туалет и подшивание, с 21-30 до 7-00 здоровый сон. И никаких книжек! У кого книжку в руках найдут – чтобы сразу эти руки по локоть и отрубить. Нечего, понимаешь!
Юная девушка, как существо неполноценное и граждански незрелое не имеет права читать никакой художественной литературы, а особенно поэзии. И особенно не должна иметь любимых авторов из ныне живущих. Классики есть – вот их и люби, дура. Они плохому не научат. А ежели полюбила какого из ещё по недоразумению живущих, то этого, с позволения сказать, автора следует показательно перевести в классики путём конструктивной критики и публичного сожжения на Красной площади с благотворительным концертом. И тогда у нас в стране будет порядок.
Спасибо нашим литературным критикам: они своё дело сделали, обратили внимание широкой общественности на существование такой реакционной и гнилой прослойки нашего развивающегося в самом лучшем смысле этого слова общества, как юные девушки. Теперь слово за вами, товарищ президент!
И кто ещё раздражает – так это писатели. Тоже, сука, чего удумали. Пишут и пишут. И, главное, неизвестно что пишут. Пиши ты о том, что знаешь. Выйди во двор, посмотри на бурную бытовую деятельность своих соседей и сограждан – и описывай себе на здоровье. А вот этих нездоровых фантазий нам не надо! Не надо нам этого!
Вот, с позволения сказать, писатель Толстой. Что он видел из окна своего имения? Колосящиеся яровые и озимые, различных крестьянок и крестьян, предающихся радостному крестьянскому труду, кучу собственных детишек да жену с вечно плохим настроением. Какой такой Болконский? Какой такой Наполеон с Кутузовым? Не было этого» Не мог он это увидеть из своего окна! Разве что в белой горячке. Или, опять же, поэт Пушкин. Что это за безобразие? Писал бы о своих чудных мгновениях и писал. Ан нет! То, понимаешь, ему какие-то золотые рыбки мерещатся, то шамаханские царицы, а то и вовсе чёрт, не к ночи будь помянут. Не прав ты Саша. Пусть ты не гламурная девочка, но на твои ошибки мы тебе, как добрые товарищи и честные критики должны указать.
Вот примерно в таком разрезе, товарищи. Направления заданы, приоритеты определены, пора всей страной двигаться в направлении нарастания и удвоения.
Да, забыл: и обязательно составить список: кого конкретно из писателей и, опять же не побоюсь этого слова, поэтов какая возрастная и социальная группа должна любить. Не вошедших в этот список - в расход.
Эх, заживём тогда!
Есть у нас, конечно, ещё стремительно стареющие культуртрегеры, но с этими и возиться нечего. Пыль, мелкота.

Только вот в голове почему-то вертиться зловредная песенка, спетая той же Умкой, будь она неладна.
«Музыкант никому ничего не должен.
Музыкант даже может не быть музыкантом.»

Люблю вас

Фестиваль закончился, а жизнь не началась.
Древние китайцы знали толк в пытках, но и им было недоступно это изощрённое коварство – пытка курортной набережной. Ты идёшь сквозь строй разнеженных ленивых тел, в твои уши утрамбовывают звуки, которые по недоразумению называются популярной музыкой – и нет этому конца. И каждый раз, чтобы ступить на эту дорогу, вымощенную жадностью и блудом, ты, как ныряльщик, набираешь в лёгкие побольше воздуха.
А потом происходит чудо. Ты проходишь мимо небольшой сцены джазового фестиваля возле Волошинского дома, и то, что ты видишь и слышишь, заставляет тебя застыть на месте. Три женщины в чёрных платьях в сопровождении облегчённого состава – перкуссии, контрабас, клавиши. Одна женщина статная, взрослая, немножко даже угловатая, держащаяся скромно – но как потом оказывается, руководитель коллектива. Вторая солистка – просто воплощение женщины. Точёная фигурка, у которой, кажется, нет изъянов, красивое лицо, спокойный взгляд. И ты, кажется, готов пустить корни прямо здесь и смотреть, и смотреть, и смотреть на неё. А потом видишь третью. И ты уже не хочешь пускать корни – ты хочешь стать лёгким облаком, чтобы висеть над головой у этого чуда и прикрывать его от горячего солнца и всяких глупых неприятностей. Это не женщина – это птица, это муза, это богиня. Пластичная, как лента в руках Алины Кабаевой. Она тянет из своего горла серебристую цепочку мелодии, и плещется ей в такт, как водопад. А ты уже потерял разум. И понимаешь, что можешь провести жизнь у этих танцующих ног, похожих на струны небесной арфы, сотканные из света.
Ты же всё знаешь – есть сцена, и есть жизнь. Ты на себе чувствуешь, что на сцене и в жизни ты разный человек. На сцене ты – властитель, хозяин, ты упиваешься властью над людьми, которые тебя слушают, и в то же время ты у них в плену, ты в плену у их эмоций, зависишь от того, понимают ли они тебя, чувствуют ли. А, сойдя со сцены, стоя среди этих же людей, ты иногда чувствуешь себя потерянным, ненужным, и даже пару слов не можешь связать.
Но какое мне дело до всех этих соображений сейчас, когда я запутался в водорослях нежной музыки, околдованный тремя русалками в тихой заводи по имени «Akana»?
Так, кажется, называется эта группа из Белоруссии – надо будет поискать в интернете, надо будет обязательно поискать. И попытаться вернуть этот миг, когда тебя не стало, ты растворился щепоткой соли в потоке музыки.
А в другой вечер ты снова пытаешь себя набережной, и вдруг слышишь что-то до боли знакомое, что-то родное, и уже торопишься, и подходишь к толпе людей, и заглядываешь им за спины, и потихоньку пробираешься вперёд, и пританцовываешь, и блаженно улыбаешься. Да, это она – Анечка Герасимова, Умка, человек и ядерный реактор , женщина, в которой, кажется, спрятан портативный вечный двигатель. Она на пару с Борей Канунниковым выдаёт без перерыва одну песню за другой, один рок-н-ролл за другим, и ни на секунду этот драйв не иссякает. Она играет полноценный концерт – без всяких райдеров, сборов и гонораров. Только шляпа по кругу и рок-н-ролл по мозгам. А потом собирается и идёт в «Арт-Богему», чтобы отыграть ещё один полновесный сет, и ни разу не слажать, не дать себе послабления, не позволить себе слабости на сцене. И ты слушаешь её по второму разу, и безумно завидуешь этой её энергии, которую она черпает неизвестно откуда, и которая приходит к тебе только изредка, и быстро просачивается в какие то невидимые глазу трещинки и поры в душе. И после концерта ты её обнимаешь, как родного человека, и думаешь: как так получилось, что ты целых полтора года её не видел и, главное, не слышал? Спасибо, Анечка.
А потом на ступеньках совсем другой «Богемы» тебя заставляют читать в какой-то слегка пьяной компании, и компания восхищается, и там есть девочка, которая стонет, по-настоящему стонет от услышанных стихов, как она могла бы стонать в первую ночь под любимым мужчиной. И ты хочешь читать ещё и ещё, хотя ненавидишь читать перед нетрезвыми людьми – чтобы ещё раз услышать эту самую совершенную в мире музыку, лёгкие женские стоны, которые раньше ты, конечно, слышал, но совсем в других условиях. И она обнимает тебя, прижимается к тебе, и благодарит, и говорит, что никогда не забудет этот вечер, и эти стихи, и тебя. И ты таешь в её объятиях, и течёшь, как эскимо по тонким пальчикам — кто бы слизал тонким розовым язычком. Но знаешь, что эти её слова ложь — и действительно, на следующий день, при свете дня, вы друг друга почти не узнаёте и смотрите друг на друга с легким недоумением. Аминь.
И вот ты снова идёшь по набережной, и думаешь, что завтра пора домой, и что это, конечно, к лучшему, и в голове у тебя вертится одна странная мысль:

Большинство женщин не знают себе цены. Некоторые женщины очень хорошо знают себе цену. И совсем редкие женщины догадываются, что они бесценны.

P.S. Вот

Люблю вас

А в Коктебеле опять Нино. И я, наивный, сначала думал, что это благословение. Но это оказалось проклятием.
В первый раз я её слушал в одном московском клубе, с женщиной, которую очень любил. У нас тогда ещё не было никакого романа. Я стоял, смотрел на сцену, а она сидела сзади на каком-то приступке. И вдруг прислонилась ко мне и положила голову на плечо. А я затаил дыхание и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть эту неожиданную нежность.
А в последний раз я её слушал уже здесь, в Коктебеле. Совсем другая женщина, но тоже любимая, любимая до переменного тока на кончиках пальцев, ушла по каким-то своим делам, а я сидел на берегу, скучал по ней и слушал, как Нино настраивалась, распевалась, готовилась к вечернему концерту. И тут зазвонил телефон: «Ты где?». Оказывается, она сидела на соседнем пляже и тоже грустила. Ей хотелось побыть одной, а оказалось, что она уже не может по мне не скучать.
И вот я стою в толпе танцующих, обнимающихся и целующихся людей, и понимаю, что во всём этом не так – это прекрасная музыка, но её нельзя слушать в одиночестве. Её нужно слушать, пропуская через любимого человека, только так эта музыка сможет смешаться с твоей кровью и твоё сердце сможет биться в ритме этой музыки.
Но слушать её одному – пытка.
А потом я шёл по ночной пустынной улице, и видел девушку, молодую красивую девушку, разговаривающую по телефону.
- Бог тебя накажет, - горячо говорила она в трубку, - обязательно накажет, я знаю, за то, что ты мне мстишь… Нет, я не дебил, это ты дебил. И бог тебя накажет, вот увидишь…
И я шёл дальше, переполненный радостью оттого, что хотя бы кто-то в этом мире знает, что у Бога на уме, и какие планы он строит в отношении нас.
Это хорошо, что кто-то знает. Потому что я совсем не в курсе. А хотелось бы быть в курсе, да. Даже в день отъезда сюда, в Коктебель, со мной произошло такое событие, о котором сразу и не скажешь, благословение это или проклятие. Благословение? Или проклятие?
Или всё-таки благословение? Или проклятие?

P.S. А про свой номер я, конечно, наврал. Моя украинская симка: +3-8-0975560620

Люблю вас

С некоторых пор я очень люблю рассматривать людей. Раньше ездил по Москве, углублённый в себя, думал чего-то там себе под нос, книжки с картинками рассматривал. А теперь люблю поглядеть по сторонам, посмотреть, кто как сидит, кто как хмурится или улыбается. Сегодня я оказался в метро в час пик. Как-то давно не выпадало на мою голову таких приключений, и я уже забыл, сколько живых людей рядом с тобой оказывается в вагоне метро. Мне нравится. Мне нравится час пик, мне нравятся эти люди, и даже то, что многие из них хмурые и ещё не до конца проснувшиеся.
Рядом со мной стояла девушка и набирала смску. Мной овладела тяга к знаниям, и я как-то случайно прочитал, что она пишет. Там был такой текст: «Рядом стоит дядька в майке Киевских Лавров. Скучаю по тебе». И я осознал, что в этот самый момент вошёл в историю литературы, став лирическим героем второго плана этого небольшого прозаического произведения. Я наклонился к её уху и сказал: «Напишите, что дядьку зовут Лёша Ефимов. Вдруг он меня знает». Мы разговорились. Девушка переписывалась с молодым киевским поэтом Владимиром Борисовым (если я ничего не путаю). Я с ним незнаком. Но уверен, что у нас есть пара дюжин общих знакомых.
А потом я ждал у выхода из метро на Академической, и опять же рассматривал бесконечный поток людей, текущий под землю. И вдруг в этой толпе я увидел двух лесбиянок. Само по себе это вовсе не выдающееся событие – мало ли их ходит по улицам? Но это были особенные лесбиянки. Это были лесбиянки – бомжи. Они шли медленной волочащейся походкой, держась за руки. Одна, при всей непрезентабельности и обшарпанности вида, умудрялась проявлять все признаки классического буча. Другую, помой её, приодень и сделай пластическую операцию, можно было бы назвать фэмом. Они помахали руками группе синяков, сидящих в тени у ларька, подошли к ним, о чём-то поговорили, а потом, игнорируя расположенный тут же подземный переход, стали неспешно переходить Профсоюзную улицу.
А я смотрел на них и думал: вот подойди к ним какой-нибудь не в меру самоуверенный гражданин и скажи, что их жизнь – не неотвратимая судьба, что всё можно изменить. Ну, хотя бы попробовать. И они наверняка не поймут, о чём это им говорят. Вы же видите, что с нами, - скажут они, - разве из этого можно вырваться? Совершенно так же оправдывается перед собой и большинство из нас, на первый взгляд гораздо более благополучных.
И ещё я подумал. Да, конечно, они не ищут себе приключений в «Ударе» или в «Макаках», не заглядывают под гламурные обложки книг в «Индиго», о них не напишет никакой «Квир». И даже на Тверском возле памятника Есенину им вряд ли будут сильно рады. Их как бы нет. Но ведь и у них, таких, какие они есть, дважды отверженных, есть свои моменты. Чертовски счастливые моменты. И они пытаются быть счастливыми. Как умеют. И пусть никто из нас даже в страшном сне не возжелает себе такого счастья, но всё-таки это счастье. Очень болезненное, бедное, бледное – но счастье.
И так, медленно, чуть прихрамывая, сцепившись указательными и средними пальцами, они затерялись в толпе, как голубь с перебитым крылом в стае своих более процветающих товарищей. Раненой, побитой птицей – но птицей счастья.

А я, весь в долгах, как в шелках, всё-таки сегодня еду в Коктебель. Я, знаете, тоже пытаюсь быть счастливым. Как могу. Собственно, мы все пытаемся это делать. Как можем.
Мой украинский номер +7-097-556-06-20

Люблю вас

Все дети верят в сказки. Ждут подарков от деда Мороза. Боятся Бармалея. Переживают за Красную Шапочку и Колобка. Болеют за черепашек – ниндзя.
Но потом они взрослеют, и детские сказки уступают место новым, взрослым.
Что скоро власть на земле захватит «Скайнет». Что Брюс Уиллис в совершенстве владеет всеми системами оружия и может прыгать в шахте лифта, как человек – паук. Что Анджелина Джоли существует и даже кому-то даёт. Что Евровидение – самый престижный музыкальный конкурс. И самое главное – что всё относительно. А все детские сказки отправляются на покой. Все, кроме одной.
Кроме сказки о свободе.
Свобода – это магическое слово. Когда мы его слышим, нашу грудь заполняет горячая лава, которая готова вырваться наружу и смести все преграды. Когда мы его слышим, мы готовы забыть о завтрашнем корпоративе, ипотеке и чемпионате мира по футболу. Повинуясь этому слову, целые народы сходили с ума и уничтожали целые страны. Они разбирали всё по кирпичику, но никакой обещанной свободы не находили. Эта история тысячи раз повторилась, как трагедия, сто тысяч – как фарс, и миллион - как сериал «Lie to Me».
Со времени последнего приступа свободолюбия прошло не так много – всего-то двадцать лет. И многие ещё помнят, как это было. Помнят это волшебное чувство, что всё будет хорошо, всё будет замечательно, что огромные каменные стены вокруг тебя рушатся. Как целая страна не работала, а следила по телевизору и по радио за прямыми трансляциями съездов народных депутатов. Как мы заслушивались Собчаком, Сахаровым, Гавриилом Поповым, Щекочихиным. Как толпы людей собирались на Пушке и до бешеного блеска в глазах рассуждали о народном заступнике Ельцине, гаде Горбачёве и о ней, долгожданной свободе.
Дождались. Страна рухнула, и нам стало как-то не до свободы – выживать надо было. А когда очнулись – вот и она, свобода. Свобода видеть в магазине тридцать сортов колбасы. Свобода оказаться на улице. Свобода попасть под горячую руку ОМОНа. Свобода везде и всегда давать взятки. И, да, конечно, самая главная свобода – свобода слова.
Ведь ради неё, ради этой свободы был уничтожен канал НТВ, а потом и ТВ6. Вы можете расспросить об этой свободе Дмитрия Аленичева, легенду «Спартака», которого постыдно попёрли из клуба за одно интервью. Можете расспросить и меня, как я лишился работы на одном проекте из-за записи в блоге.
Впрочем, это всё частности. Жизнь ведь не лучше и не хуже – она такая, какая есть. И она меняется. Единственное, что остаётся в ней неизменным, это то, что в ней нет никакой свободы.
Мы забываем о том, что слово «свобода» само по себе бессмысленно. Всегда подразумевается «свобода от». Свобода от партсобраний. Свобода от стояния в очередях. Свобода от Пушкина и Достоевского. Свобода от детей. Свобода от обязательств перед женщиной. Огромное разнообразие самых различных свобод. И когда мы получаем свою долгожданную свободу от чего-то, на это место сразу встаёт что-то другое, потому что, как сказал в предисловии к своей книге один малоизвестный поэт, «природа не терпит пустоты и заполняет её дерьмом».
Ах, да, как же я мог забыть – у нас ведь тут есть целые страны, где победила свобода, да? Свобода отстаивать свои государственные интересы на другом конце света с помощью удалённых бомбардировок. Свобода не делать женщине комплимент, чтобы не получить иск в sexual harassment. Да, и моё самое любимое: не произносить некоторые слова вроде слова «инвалид», которые могут кого-то обидеть. Просто разгул свободы.
Самая большая ошибка (а может быть и злонамеренное искажение) в развитии человечества это постулат о том, что каждый человек - индивидуальность, которая уникальна и неповторима, что он ценен сам по себе. Да, конечно, это всё правда, но правда далеко не вся. Человек и уникален, и неповторим, но он существует не сам по себе, а как часть чего-то большего. Часть семьи, часть страны, часть вселенной. И в рамках каждой из этих систем то, что человек является её частью, гораздо важнее, чем вся его уникальность и даже жизнь. Любая из этих систем с готовностью пожертвует и моей жизнью, и вашей, и его, и даже, простите за кощунство, Тёмы Лебедева, dolboebа или Веро4ки. Мы живём в невидимом переплетении связей с другими людьми. Эти связи бывают крепкими и не очень, заметными и не слишком, радостными или тягостными. Освободиться от них невозможно. Чтобы стать свободным от друга или любимой, недостаточно просто стереть телефон и электронную почту. Боль утраты будет глодать вас ещё очень и очень долго. А если вы собираетесь отвергнуть родителей, то, скорее всего, ваша жизнь перестанет быть жизнью, а превратится в жалкое, нервное, болезненное существование.
Все сказки о свободе – ложь. Святые люди уходят в схиму, чтобы быть свободными от мира и его искушений? Они всё ещё носят одежду, которую сшили не сами, они всё ещё должны что-то есть, и часто эту еду им приносят. И искушения, от которых они бегут, находятся не в мире, а в нас самих. Свободная любовь? Ха-ха. Вся свобода любви – это боязнь ответственности. Это свобода не нести ответственность за любимого человека, свобода не отвечать за детей, которые почему-то иногда получаются от любви , это свобода оставить женщину наедине с её проблемами. Это свобода ребёнка, которого кто-то должен покормить, попоить, подтереть попу, уложить спать и почитать на ночь сказку.
Камень не может быть свободен от горы, капля не может быть свободна от океана. Ребёнок, лежащий в утробе, не может быть свободен от матери. Вся наша жизнь, это череда и хитросплетение зависимости и ответственности. И вся наша свобода – это попытка пестовать наши зависимости, не принимая на себя ответственность.
Когда человек свободен ото всего, ему остаётся только сделать последний шаг и отправиться в свободный полёт. И всей его свободы будет от окна до асфальта. Самые свободные люди - самоубийцы.
Когда вы услышите, что кто-то громко рассуждает о свободе, убейте его - это выйдет гораздо дешевле сейчас, пока за ним ещё никто не пошёл (только не надо начинать с меня, хе-хе). И уж по крайней мере не верьте никаким словам о свободе. Они значат всего лишь, что старая тюрьма обветшала, и пора строить новую. И не факт, что в ней порядки будут мягче, чем в прежней.
В мире есть только одна свобода: свобода любить, быть с любимыми людьми единым целым, нести за них ответственность. Отдавать любовь и получать её.

Люблю вас

Я тут прочитал у одной милой дамы рассказик про то, как мужчина смотрел на мирно беседующих жену и любовницу, и как ему невыразимо захотелось, чтобы у него была одна любимая женщина, а не две. Но он понял, что не в этой жизни.
Дама, кстати, являет собой любопытный коктейль Франсуазы Саган, Ильфа и Петрова. Как творческая единица, конечно. Как отдельная дамская особь – не знаю, это надо спросить у других экспертов. Но это к делу не относится.
А к делу относится то, что мне вспомнился один случай из моего заместительского опыта на расстановках.
Пришёл с запросом парень. Если бы я был писателем – почвенником, я бы написал, что был он кряжист, широк в кости, с лицом, будто вырубленным из камня. Но я не писатель – почвенник. Поэтому напишу просто, что был он от природы мощного телосложения, каждая его часть тела, казалось, была чуть-чуть больше, чем следовало, и был он немного угловат в движениях, что свойственно многим крупным людям.
И запрос у него был ровно такой: у него была любимая и любящая жена и различные любовницы. А он хотел, чтобы была только жена, хотел избавиться от этой тяги на сторону. Если вы скажете, что это для мужчины достаточно странное желание, я, пожалуй, соглашусь. Но, с другой стороны, когда у тебя есть любимый человек, рисковать этим богатством из-за случайных интрижек глупо. Мы же знаем, что нет ничего тайного, что не станет явным, да?
Замещать его выпало мне. Я встал посередине комнаты. Первое, что я почувствовал – избыток сил, который буквально распирал меня. Да, природа этого парня не обидела. Следом я обратил внимание на женщин. Они сидели кругом, разные и привлекательные, и я вертел головой, чтобы рассмотреть каждую. И их вид вызывал у меня радость и даже чувство некоторой гусарской лихости. Но вдруг мой взгляд остановился на одной из женщин. Она, пожалуй, была не самой привлекательной из присутствующих. Она была одета в тёмные тона, и её облик скорее мог вызвать ассоциации с печалью. Я не мог от неё оторвать глаз, но вся радость из меня вытекла в единый момент, как-будто была высосана огромным шприцем.
Я не могу рассказать подробно, что происходило, потому что детали как-то очень быстро забываются. Расскажу основное.
Расстановщик поставил её напротив меня и решил проверить, не скрывается ли за этой фигурой ещё кто-нибудь. У неё за спиной он поставил другую женщину, а её после этого отвёл в сторону. Всё моё внимание переключилось на вторую женщину. Я почувствовал, что это моя мать. Как? Не знаю. Как мы можем отличить свою мать от других женщин? И я смотрел на неё с грустью, которая была почти осязаема, словно обволакивала меня тягучей массой. Я уже не помню, каким образом, но через некоторое время появились ещё две фигуры – расстановщик выставил двоих её абортированных детей. И я чувствовал, что это мои родные сёстры – сёстры, которым не пришлось жить. Я взял их за руки, сидел на полу и со слезами на глазах смотрел на мать. Я почти рыдал. Мать на нас не смотрела – она, словно в оцепенении, смотрела в сторону.
Кто бывал на расстановках, тот знает, что это достаточно распространённый сценарий. Ты выжил, а твои братья и сёстры – нет. Мама лишила их жизни. И из любви к матери и любви к ним ты лишаешь себя жизни – слишком дорогой ценой она тебе досталась. Ты так и будешь жить, в своей душе держа их за руки и сгибаясь под грузом цены, которой было заплачено за твою жизнь. И если ты не примешь свою жизнь по той цене, по которой она тебе досталась, ты так и будешь подсознательно от неё отказываться.
В тот раз всё закончилось замечательно. Мать увидела своих абортированных детей, признала их и обняла. И я почувствовал, что у меня с плеч упал тяжёлый груз, который я до сих пор всё время таскал с собой. Конечно, я почувствовал это, как тот человек, которого я замещал.
Жизнь устроена очень мудро. Нам достаточно одного человека – по-настоящему любимого. Если же ты не можешь остановиться, если ищешь в своих партнёрах снова и снова что-то ускользающее и не можешь найти – скорее всего, ты ищешь то, чего они тебе не могут дать.
Любимый человек может дать тебе очень много, почти всё. И тебе будет его достаточно во всех смыслах. Он только не может заменить для тебя твоих родителей, твоих братьев и сестёр, и твоих детей. Он может попробовать это сделать, и у него даже может получаться. Некоторое время. Но потом он устанет. И это будет конец отношений.
А ты можешь оправдывать обилие связей и интрижек, или то, что ты кочуешь из одного вялого романа в другой тем, что ты настоящий мужчина, что ты любвеобилен, что ты не хочешь отказывать себе в праве жить полнокровной жизнью, что тебе попались недоделанные партнёры, или как угодно ещё.
Но правда в том, что ты ищешь не то и не там. Сюжеты могут быть разными, но принцип один. Смотреть туда, где суть – больно. Ибо чем больше любовь, тем больше боль. И пока ты не посмотришь туда, куда нужно, ты так и будешь ломать свою жизнь, жизни любимых людей и тех бедолаг, которые случайно оказались на твоём пути.
Так это устроено. И это касается всех – мужчин, женщин, стрейт, гомо и чёрта в ступе.
Нужно смотреть на правду. Жить, зажмурившись, кажется легче и проще. Но эта слепота даётся очень дорогой ценой.

P.S. Не забываем, что в понедельник, 31-го августа в 19-30 в Булгаковском будет мой вечер. Почитаю стишков.

Люблю вас

Я тут всё, знаете, философствую. Всё, понимаешь, лью воду на мельницу неизвестно кого. Однако, всё, что я тут пишу, давно не новость. Уже несколько тысяч лет, как не новость.
Но так уж устроены мы, человеки, что память у нас короткая. Можно открыть электричество, и все последующие поколения будут пользоваться им, как должным. Но всё, что касается нас, нашей жизни, нашей души, каждому приходится открывать заново, для себя. Истина становится истиной только тогда, когда она прошла через твою душу. Именно так. Не когда ты понял её своим умом, вычислил, рассчитал, но когда она опустилась гораздо глубже, туда, куда ты сам порой боишься заглядывать.
Всё, о чём я пишу, я не прочитал в умных книгах (хотя, без сомнения, во многих из них всё это есть), не вывел путём логических умозаключений (я не настолько самонадеян, чтобы нарисовать полную картину мира).

Как-то, достаточно давно, у меня был довольно эмоциональный обмен мнениями с одной хорошей знакомой. Её задевали мои тексты, касающиеся лесбиянок. Она кипятилась, горячилась и отвергала всё с порога. Я её спросил, а на чём основывается её мнение. Она назвала целый список: она читала вот это и это, потом изучала то, и ещё зацепила краешек вот того. Что я мог ей сказать на это?
Я ей сказал, что всё, о чём пишу, видел. И я ей сказал, что она тоже может посмотреть на это. И тогда уже у нас может получиться действительно интересный разговор – на основе увиденного. Но ей было неинтересно. Она же прочитала столько книг. И ещё столько же прекрасных книг ждало её внимания.
Ну, мы, люди, любим строить теории. Мир существует. Мы выводим какие-то закономерности, немножко думаем, и пытаемся объяснить эти закономерности, формулируя законы. Эти законы верны, но до определённой степени. Потому что все они – часть чего-то гораздо большего. А это большее, боюсь, не может охватить ни один самый гениальный ум. Мы видим маленькие фрагменты великого, а потом сходимся в бесполезных схоластических спорах, как те слепцы из притчи, которые не могли решить, на что же похож слон – на верёвку, на колонну или на гору. Истина в спорах не рождается – она умирает. На истину можно только смотреть, пытаться впустить её в себя, и надеяться, что глаза тебя не обманывают.
Знаете, есть такая притча. Один человек искал Правду. Долго он ходил по всему свету, посетил множество городов, побывал во многих храмах и библиотеках. Но Правда всегда от него ускользала. И вот он оказался в одной маленькой стране, настолько маленькой, что её даже нет на картах. И в одной деревне ему сказали, что на горе стоит старый храм, в котором он может найти Правду. Он пошёл и постучался во врата храма, и ему открыл настоятель. Путник спросил, действительно ли он может найти здесь Правду? Да, ответил настоятель, - она здесь. И он повёл дрожащего от нетерпения путника внуть храма, и подвёл его к Правде, укрытой покрывалом, и снял это покрывало. И путник ужаснулся – настолько эта Правда оказалась некрасива. Что же мне делать? – воскликнул он, - Если я расскажу про такую Правду, мне никто не поверит!
А ты соври – посоветовала ему Правда.
Вот это мы и делаем – врём. И не со зла ведь, не по злому умыслу. Просто так уж мы устроены, что всё увиденное пытаемся объяснить. А объяснители из нас хреновые, честно признаться.
И я, конечно, вру, чего там. И тоже без всякого умысла. Так всегда бывает, когда пытаешься рассказать о великом, объяснить необъяснимое, которое просто не поместится в одну твою отдельно взятую голову. Муха не может объяснить окно, она может только биться в невидимое стекло.
Конечно, нужно читать умные книги. Куда без них? Но этого мало. Читая книги, не откроешь ничего нового – там описано уже открытое. И потом, книги мы читаем умом. А истина непроизносима. Её можно только впустить в сердце.
Ведь только сердце способно вместить по-настоящему великие вещи.

Остапа несло… Кто бы мне дал пыльным мешком по голове.

Люблю вас