lojki_net

- Знаешь, я ведь романтик, - мой собеседник после совместно уговорённых двух литров пива под несчастную курицу, которая при жизни, видимо, страдала анорексией, не слишком походил на романтика. Хотя кто их видел, настоящих романтиков? И кто знает, как они выглядят? Одно время все подряд стали называть себя последними романтиками – поп-певец, до своей эстрадной карьеры успешно челночничавший, писатель – знаток офисного адьюльтера, да и каждый второй поэт. Все отметились. Как романтик, так сразу последний. В общем, критерии утеряны. Но не верить своему собеседнику у меня причин не было. Романтик так романтик. Мне, как говорится, не жалко. Он продолжал:
- Я к бабам, конечно, всегда просто относился. Даёт – не даёт. Кормит – не кормит. Но ведь, знаешь, у каждого в жизни бывают моменты. Такие моменты, когда понимаешь, что здесь и сейчас решается самое главное. Может быть, вся твоя жизнь.
Он прервался, полез под столик, где стоял ещё один баллон пива, достал, открыл и разлил, не спрашивая. Я понял, что он ждёт наводящего вопроса.
- У тебя такое было?
Он улыбнулся, с видимым удовольствием выпил стакан пива и посмотрел в окно на пролетающие мимо среднерусские пейзажи.
- Ты знаешь, да. Однажды.
Я выпил своё пиво и уважительно молчал. Я понял, что мой попутчик вошёл в такое состояние, когда ему не нужны ответные сочувственные реплики. Собственно, и слушатель ему не слишком нужен. Он как будто смотрел в себя и разговаривал с собой.
- Я от бабы своей удрал тогда. Надоела мне, слов нет. Вроде и поводов особых не даю, а всё пилит и пилит, пилит и пилит. В общем, не вынесла душа поэта…
На этих словах я мысленно вздрогнул – не дай бог, он действительно ещё и поэт. А ну как возьмётся стихи свои читать. Это же хоть с поезда ссаживайся. Но мои опасения не подтвердились.
- Я, вообще-то, женат. Дочка у меня, пять лет. Конопушка моя. Если бы не она, на фиг вся эта супружеская жизнь упёрлась? Ну, конечно, бывали у меня женщины на стороне, не без этого. Но в меру. Всё-таки, я считаю: гулять – гуляй, а семью оберегай. Какая –никакая, а дело это святое. Так-то.
Он налил ещё стакан и так же вдумчиво его выпил. Я последовал его примеру.
- В общем, умотал я на юг. Не, курортных романов я не искал, честно скажу. Ну их. Удовольствия – ноль, а то ещё и подцепишь что неинтеллигентное. Просто, думал, отдохну, развеюсь, на солнышке пожарюсь, вина крымского в спокойной обстановке попью. Культурный отдых. А тут у них, значит, фестиваль как раз был. Джазовый. Я вообще-то это дело не очень. Рок там всякий, Лед Зеппелин, Квинчики – это да. А вот этот их нудёж – ну не знаю. Не вставляет. А тут вроде деваться особо некуда. Куда ни пойдёшь, везде их слышно. В общем, приобщился к разному, доброму, вечному, как говорится. Попал я случайно на концерт… А там группа выступала – то ли из Белоруссии, то ли из Молдавии, я как-то пропустил. Ну, пели себе что-то такое, народное. Ничего пели, с душой. Конечно, не Дженис Джоплин, но всё таки. А я как посмотрел на сцену, так и прирос к земле. Там у них одна солисточка такая, знаешь… Как куколка из янтаря. Поёт и вся так изгибается прямо… Ты рыбак?
Честно признаться, этим вопросом я был несколько застигнут врасплох. Но для верности кивнул. Мой попутчик продолжал.
- Я-то нет. Отец меня в детстве с собой брал, любил он это дело. А я как-то не пристрастился. Но вот, знаешь, ты плотвичку поймал, а она, серебряная, у тебя на ладони бьётся, изгибается, словно танцует… Да, танец смерти получается… Ну, неважно.
Он посмотрел на баклажку с пивом, но, видимо, решил, что ещё не время.
- Вот и она, певичка эта, как та плотвичка. Изгибается на сцене, вьётся вьюнком, серебром переливается. Ну чистая русалочка. Я так всё выступление и простоял, не шелохнулся. Потом концерт, конечно, завершился. И, знаешь, как будто сказка закончилась. Там какая-то следом тётка вышла толстая, что-то такое верещала. Не знаю, может, и чего приличное – народ хлопал. Но мне как-то уже не до этого. Я думал: вот, понимаешь, женщина. За такой и в огонь, и в воду, и в тульскую область. Не женщина, а центр земли. Вроде и не мальчик уже, чтобы в певичек влюбляться, а вот поди ж ты. Смешно, да?
Мне показалось, что этот вопрос не подразумевал ответа, и я счёл за благоразумие помолчать.
- Руся. Руся её зовут, я потом узнал. Ну, в общем, думаю, вот оно и прошло, чудное мгновенье, гений чистой красоты, как говорил один поэт. Его потом ещё за это убили. Ну, это я отвлёкся. Эх, думаю, Руся моя Руся, почему мы с тобой не встретились при подходящих обстоятельствах на деревенской дискотеке? С этими мыслями и ушёл. Ну, а через день я как раз по набережной гулял. Фестиваль-то ихний ещё шёл, но я туда уже ни ногой – самое главное, считай увидел. Так вот, иду я по набережной, а там, как обычно, толпы туда-сюда шастают. Тут тебе караоке поют, там с огнём танцуют, здесь по руке гадают или карты Таро раскладывают. Культурная жизнь, в общем. А мне как-то грустно, да. Тут, вижу, сидят ребята с какими-то барабанами. Уж не знаю, как они называются, эти барабаны, но выглядят экзотично. Не по-нашему, не по-русски выглядят. И они там на них что-то такое выстукивают. Ну, мне это не очень интересно, я дальше иду. И вдруг, понимаешь ты, снова словно в землю врос – голос сзади слышу, поёт. Меня на этот голос сразу и потянуло, как ту плотвичку на крючок. Подхожу и вижу: около этих барабанщиков стоят три девицы и поют. И я, понимаешь, смотрю и глазам своим не верю. Это как раз те, которых я слышал намедни. А одна из них – та самая, Руся моя. Я встал поудобнее, слушаю, значит, и смотрю… Да, смотрю и слушаю. Знаешь, одно дело на сцене – там вроде и не человек вовсе, а так, картинка из телевизора. А другое дело вот так, рядом. Видишь её загорелую кожу, косички эти мелированные, которых столько, что и не пересчитать, а уж сплести, думаю, день понадобится, не меньше. В общем, встал я напротив, стою и смотрю на неё. Что они там поют, мне уже неважно. Я смотрю, как она улыбается, как рукой эдак поводит – любуюсь, в общем. И понимаю, что вот это та самая женщина, с которой всю жизнь прожить – и больше ничего не надо. Было у тебя такое?
Я бы, конечно, мог рассказать пару историй из своей жизни на эту тему, но снова решил промолчать, резонно предполагая, что в данный момент собеседника гораздо больше волнует его история.
- Да, вот так. Стоишь, как дурак, и понимаешь, что вся жизнь, которая была до этого – ничего не значит. Так, черновик, неудавшаяся попытка. А вот это - оно, то самое, настоящее. Взять бы его, это счастье, в охапку, и так всю жизнь на руках и проносить. И ещё я подумал… Подумал я вот что… Понял я одно.. Вот, знаешь, ничего больше не надо. Предложи сто миллионов денег – не надо. Предложи какую-нибудь Киру Найтли или Монику Беллучи – на фиг не сдались. Только она, Руся… Вот понимаешь, что если этот самый голос, который сейчас поёт что-то такое фольклорное, чтобы он каждое утро меня будил словами «Доброе утро, любимый!». И если этого не будет, то и жить не за чем. Вот он, смысл жизни, пятьдесят килограммов живой женской плоти с чудным голосом и глазами ангела.
Мой попутчик снова замолчал. Он налил пива, на этот раз только себе, словно кроме него в купе никого больше не было, и всё тем же задумчивым взглядом уставился в окно. Молчание затянулось. Я бы даже сказал, слишком затянулось. Я не большой любитель бесед со случайными попутчиками, но тут был заинтригован. Хотелось узнать, чем всё это закончилось. Думаю, мне простительно. Думаю, и вы бы на моём месте захотели услышать конец этой истории. Мы все, конечно, люди взрослые, в сказки уже не верим, но всегда присутствует вот это щемящее: «А вдруг?!».
Короче, налил я себе пива, тоже помолчал за компанию, и наконец спросил:
- И что?
- Что?
- Ну, чем закончилось? Ты хоть подошёл к ней?
Мой попутчик улыбнулся, как улыбается совершенно счастливый человек.
- Со мной она, моя Руся.
Мне, конечно, захотелось подробностей. Как это случилось? Как он смог, чем очаровал? С виду-то он был не то чтобы слишком видный парень. Ну так, мужичок и мужичок. Средний. А вот поди ж ты.
- Вы, что, поженились? – спросил я.
- Нет, зачем? – он вроде бы даже удивился.
- Ну, а как? Вместе живёте?
- Да нет. Я, признаться, даже не знаю, где сейчас она. Гастролирует, наверное, где-нибудь.
- А как же? – сказать, что я был в недоумении – значит, сильно погрешить против истины. Очень сильно погрешить. Я просто ничего не понимал.
- Они тогда петь закончили и пошли дальше гулять, а я их догнал. Ну, и сказал всё, что чувствовал. Ну, почти всё. Ей понравилось. Прониклась она. Поверила. И вот она теперь всегда со мной. Ну, не она, голос её, но всё-равно. Жить со мной так, с бухты-барахты, она конечно, не решилась бы. Но тут я без обид. Ну, правда, как ты думаешь? Подошёл такой перец – не могу без тебя, бросай всё. Я вот только разведусь… Но в такой малости не отказала.
Он достал из кармана мобильник, покопался в меню, нажал кнопку, и в купе послышался мелодичный женский голос:
- Доброе утро, любимый!
- Каждое утро. Каждый божий день… - мой собеседник окончательно забыл о моём существовании и уставился в окно, улыбаясь каким-то своим сокровенным мыслям.

Люблю вас

Мы жили вместе уже два месяца. Два медовых месяца. Мы ни о чём не думали, ни о чём не заботились, не строили планов. Просто наслаждались друг другом. И вот нам показалось, что пора обустраивать быт. Начать решили с покупки дивана. И правда, диван был очень нужен. Тот, на котором мы спали, был, наверное, старше нас, вместе взятых, две его половины имели заметный наклон к середине, и нас всё время прибивало друг к другу, как лодки у пристани волнами. В принципе, в этом нет ничего худого, если уж вы спите в обнимку и просыпаетесь по три раза за ночь, чтобы заняться… Ну, в общем, делом заняться. Но этот диван был чужой, из другой, чужой жизни, он нас не слишком любил.
И мы поехали в ИКЕЮ. Эта поездка чем-то неуловимым отличалась от всего, что было до неё. Если раньше нам было просто достаточно обнимать друг друга, гладить, говорить друг с другом, то теперь было похоже, что мы начинаем обустраиваться.
Нужный диван мы нашли достаточно быстро, почти сразу. Это был что надо диван. Но вы же знаете, что такое ИКЕЯ, правда? Чтобы дойти до выхода, нужно пройти всё. И мы прошли. А по пути она присмотрела сначала светильник, потом ещё один, потом какие-то чашки, потом какие-то подушки… Вещи-то всё были нужные, чего там. Но, думаю, мужчины меня поймут – чем дольше затягивалась наша экскурсия по этажам этого караван-сарая, тем раздражённее я становился. А когда раздражён, я, ребята, умею быть занудным. О, как я умею быть занудным!
В общем, радость от приобретения такого важного в совместной жизни предмета мебели быстро улетучилась, в основном моими стараниями.
Мы ехали обратно молчал. Она стояла ко мне спиной и смотрела в окно автобуса на поток машин, забивший кольцевую. А я смотрел ей в спину и чувствовал, как между нами появляется отчуждение – сначала тоненькая струйка, ручеёк, но очень быстро он набирал силу и грозился превратиться в полноводную реку. Я мучительно искал слова, которые нужно сказать. Но ничего толкового на ум не приходило. Странное дело, с бумагой разговаривать легче. Когда ты пишешь, на тебя не смотрят ожидающие чего-то глаза, или ты не видишь напряжённую от обиды спину, или никто случайно не касается твоей руки. Есть только чистый лист, и слова послушно ложатся на него, не пытаясь никого ни в чём убедить, никому ничего доказать. Впрочем, бумага в прошлом. Теперь-то мы разговариваем с монитором.
Автобус еле тащился сквозь ряды четырёхколёсных свидетельств возросшего уровня жизни сограждан, молчание продолжалось, отчуждение росло, а слов не было. И тогда я приблизился вплотную, прижался к любимой спине и положил голову ей на плечо. Ответом мне был нежный жест рукой, который в единый миг смахнул всё отчуждение, словно лёгкую паутину. С этого мгновения мы снова ехали вместе.
На следующий день нам привезли диван и кучу непонятно кому нужных сопутствующих мелочей. Я начал собирать нашу долгожданную покупку и быстро понял, что как-то слишком уж переоценил свои инженерные способности. Диван собираться не хотел. Я промучился полдня, пока любимая ходила по своим не слишком обязательным, но достаточно приятным делам. Вечером её ждал кособокий скелет алюминиевой конструкции, на котором спать было нельзя. Впрочем, не скажу, что это нас сильно огорчило. Я положил подушки дивана на пол, и мы легли спать. Но что-то было, что-то витало в воздухе, с того самого момента, как она вошла в дверь. Что-то она хотела, должна была сказать – но не говорила. И вот, когда мы, уже по приятной привычке, легли в обнимку, это прозвучало. В общем, ничего неожиданного. Когда мужчина и женщина живут вместе, такое случается, я в кино видел. Помню, как это меня занимало в детстве: смотришь фильм, люди знакомятся, то да сё, а потом вдруг она ни с того, ни с сего говорит: дорогой, у нас будет малыш.
Она сказала не совсем так. Она сказала, что, кажется, у неё что-то давно не было месячных. Тут нужно сказать, что в этих вопросах она не была сильна, поскольку до сих пор рядом с ней вместо мужчины присутствовали женщины, и заниматься прикладной математикой не было нужды.
Как я на это среагировал? Я ощутил беспокойство. Не радость, не страх – беспокойство. Мы же до сих пор жили, как птички певчие. Не обсуждали будущее, не строили планов, не давали обещаний - просто жили один большой счастливый день. А эти слова значили, что жизнь меняется, и наступает день следующий.
Я молчал. Я опять подыскивал нужные слова – и не находил. Мне хотелось успокоить, сказать что-то ласковое, но на меня нашёл ступор. Такое часто со мной случается в ситуациях, когда требуется немедленное действие. Она сказала, что уедет в Питер, к маме, там родит и будет растить ребёнка. Мне совсем не понравилось то, что я услышал, я не хотел её никуда отпускать, но как сказать – не знал. И только спустя несколько минут молчания, её теплой спины и её пульсирующей вены на шее под моей рукой, и её лёгкого, как молитва ребёнка, дыхания я прошептал: «Я тебя не брошу».
Не знаю, что она хотела услышать, но это были не те слова, которые я хотел сказать. Это были чужие слова, произнесённые чужим голосом. Я мог сказать, что без её тепла я замёрзну, что даже час, когда её нет рядом, становится мучением для меня, что я самый богатый человек, потому что могу вот так запросто смотреть в её пронзительные глаза, слышать ветер её голоса, гладить её нежную, как облако, кожу. Однако сквозь немоту просочились только эти слова.
Она хмыкнула: «Как это по мужски…»
Она часто укоряла меня в «мужском» поведении. Возможно, какой-то другой женщине это могло нравиться, но её раздражало. Что поделаешь, лесбиянки. С ними просто не бывает.
Мы ещё полежали в темноте и молчании. Я гладил её спину, как гладят ребёнка, чтобы он засыпал. Но вы же знаете, как это бывает: вроде гладишь ребёнка, а он под твоей ладонью быстро и бесповоротно вырастает, и вот уже твои поглаживания превращаются в настойчивые ласки. Она повернулась ко мне. И началась наша самая длинная ночь.
Это был не секс, нет. Это была лунная дорожка на морской ряби, млечный путь на южном небе, водопад ласк, захлестнувший нас обоих и безжалостно несущий в бездну. Что-то было совсем по-другому. Мы жили вместе почти два месяца, и любили друг друга, не придерживаясь никакого расписания, не принимая в расчёт усталость или недомогание, как это бывает только в самом начале. Мы любили друг друга страстно, изобретательно, избыточно, нежно, но никогда не любили ТАК. Никогда – ни до, ни после. Не было никакого времени, не было квартиры, требующей немедленного ремонта, не было алюминиевой конструкции несобранного дивана в углу, белевшей в темноте живым укором моим техническим способностям. Не было ни до, ни после. И когда это всё-таки закончилось, казалось, что ангел вернул тебя на землю из ознакомительной экскурсии по небу. Мы заснули.
А наутро она озабоченно и весело побежала в ванную – началось. И в её глазах читалось облегчение. Вот дура, - усмехнулась она, - и чего перепугалась? Ну, подумаешь, небольшая задержка.
В этот день я снова поехал в ИКЕЮ, внимательно осмотрел конструкцию дивана, вернулся домой и быстро его собрал, беззлобно поругивая криворуких шведских дизайнеров. И следующей ночью мы уже спали на новом диване.
Я хотел написать «на нашем диване», но нет, он не стал нашим. После этой ночи всё начало меняться. Сначала появилось задумчивое молчание, потом прохладные слова, а вскоре последовала и ложь. Острая, как зубы акулы, ложь, разрывающая нежную ткань любви. Она всё так же уходила по своим делам, но уже всё меньше и меньше стала ими делиться со мной. А однажды ушла и не вернулась. Появилась только через полгода, чтобы забрать вещи. Ушла туда, где кроме неё уже никто не будет вести себя по-мужски.
Диван, конечно, стоит. И я на нём сплю. И не всегда один. Но это оказалась не слишком удачная покупка. Для двоих он был слишком мал, а для одного оказался чересчур велик.

Люблю вас

Кантора граматности Расии втираит, што где та са следущий нидели в рускам языке вводятся новые панятия.
Адин. Слава «кофи», «култура», «песатиль», «качиства» и др. (Полный списак в маляве номир адин) можна больши ни гаварить. Фсё равно никто ни знаит, што они значут.
Адин и ищё адин. Писминный русскай язык атминяйится. В школьнай праграми будит учится написиня толька аднаво слова: «хуй».
Адин и адин и ищо адин. Есть маза купить ва фсе школы для компов новыи клавы, хде клавишам будут саатветствавать не буквы, а гатовыи фразы «Тёма жжот», «убей себя ап стену», «мапед не мой», «Слава Расии», «Владимир Владимирович Путин сказал», "пакажи сисьге" и др. (полный списак в маляви номир адин и адин).
Эти новавидения принимаюца для таво, штобе закрипить слажившийся пиздец.

Министер граматнасти (крестик)

Люблю вас

очень любил в детстве пельмени. То есть, я их и сейчас люблю. Но, конечно, без фанатизма. А так – да. А вот суп вермишелевый из пакетиков нет, не любил. Помню, даже как-то мама была в отъезде, и забота обо мне была вверена папе. Ну, а он, известное дело, по кулинарному делу был не очень. Вот если цыплёнка табака сделать – это с удовольствием. Даже пара здоровых булыжников в доме хранилась для гнёта под это дело. Мастер он был в области цыплёнка табака. А насчёт чего другого – нет. И вот он мне приготовил суп из пакетика, знаете, такой, куриный с вермишелью, а вермишель там была в виде звёздочек. Ну, он мне наливает, а я есть отказываюсь. А ему меня больше кормить нечем. И он, естественно, расстраивается. И ставит меня в угол. А я плачу, но суп есть не хочу. Но надо. Не целый же день в углу стоять. И вот я поддаюсь грубой силе, сажусь за стол и ем этот проклятый суп. И что самое обидное, он мне как-то сразу очень нравится. Ну, несправедливо.
Я потом ещё, в конце девяностых, когда офицерил в городе Новомосковске, часто себе его покупал. Но, конечно, он был уже не тот. Нет, московского производства ещё ничего. Но он был редко. А чаще встречался какой-то то ли тульский, то ли курский, то ли ещё какой. И вот это было ужасно. Звёздочки разваривались до состояния медуз. И фарш превращался в серую массу. Вы же помните, тогда ещё в таком супе был фарш? Теперь-то даже такого, превращающегося в массу, не кладут. Народные кровопийцы. В общем, сплошное в этом аспекте разочарование.
Но я, собственно, о пельменях. Помню, мне когда в детстве готовили пельмени, всегда спрашивали, с бульоном или без. А я очень любил с бульоном. Знаете, в него кидаешь кусок масла, и он там тает, и ты выхлёбываешь сначала весь бульон, а потом уже переходишь к пельменям.
А теперь я, грешным делом, тоже частенько пельмешки себе покупаю. Ну, холостяцкое дело известное. Причём, всю эту новомодную фигню не очень, а покупаю те, которые и тогда были. Фабрику называть не буду, а то подумаете, что реклама. Так вот, решил я тут с бульоном пельмешки поесть. Всё, как раньше – варю, накладываю, наливаю, ем. И невкусно! Нет, пельмени ещё туда-сюда, а вот бульон – ну просто ерунда какая-то и томление духа. И опять сплошное разочарование.
Вот ведь, были времена. Даже бульон от пельменей был вкусным. Я не говорю уже про суп из пакетиков со звёздочками и фаршем. А теперь?
Продали Россию.
Довели страну, суки.

Люблю вас

Стоял дом. В нём жили люди. Жили – не тужили, ели, спали, ругались, мирились, скучали, радовались. Жили.
А потом перестали. Разъехались. Разошлись. И остался стоять пустой дом.
Любое помещение, даже самое неухоженное и запущенное, если в нём живут люди, имеет какую-то свою неповторимую ауру – оно живое. Но как только люди уходят, комнаты даже с самой шикарной отделкой что-то теряют, жизнь как-будто ежесекундно уходит из них. И вещи, которые перестают хранить тепло от прикосновений, становятся такими же мёртвыми. Но они помнят. Они всегда помнят. Ты ходишь по залам музея, рассматриваешь стенды и видишь не просто куски дерева, железа и пластмассы. Этот гребень держала рука принцессы. Эту мотыгу – рука крестьянина. Этот меч – рука воина. Этот скипетр – рука царя. Они помнят.
Пустой дом может простоять долго. Но постепенно он оседает, зарастает мхом и травой, разрушается, рассыпается. А загорится от случайной искры – и останется пепелище. И вот на месте дома уже густой бурьян. И не осталось никаких следов. И вроде бы уже ничто не выдаёт того, что здесь когда-то жили люди.
Но стоит снять тонкий слой земли – и вот она, память. Каменный фундамент когда-то счастливого дома, мелкие черепки посуды, всякая ерунда, которой столько скапливается в каждом человеческом жилище, и которую без всякого сожаления оставляют, когда уходят навсегда. Это называется – культурный слой.
Такова наша любовь. Сколько их, пепелищ, хранит наша память? У кого-то целый посёлок городского типа, у кого-то дворец, у кого-то ветхий шалаш на берегу озера, который, однако, не променяешь ни на какой дворец. Иногда мы сюда возвращаемся, чтобы вспомнить, перебирая в руках безделушки событий, которые хранят эти пепелища. Сидим, вспоминаем, улыбаемся своим тайным мыслям. Но потом всё равно уходим в другие места. Кто-то построил новый дом, кто-то даже парочку, а кому-то суждено слоняться по земле без кола и двора, вечным неприкаянным путником, которому уже не суждено переступить порог и сказать: «Вот я и дома!».
Но мы никогда не вернёмся на старые пепелища. Мы никогда больше не будем там жить.
И мы никогда от них не уйдём. Потому что, когда человек уходит из дома, в котором он жил, он никогда не уйдёт до конца. Часть его всегда останется там, где он был хотя бы минуту счастлив.
Это наша память.
Культурный слой.

Люблю вас

Это была обычная южная ночь, которую только житель этих мест может называть обычной. А для москвича, да и любого жителя северного направления, это настоящее чудо – чем глубже темнота неба, тем ярче горят звёзды. Только на юге, глядя в ночное небо, можно хоть чуть-чуть ощутить глыбу вечности, нависшую над нашими головами.
Но я не смотрел на звёзды. Я торопливо шёл по набережной, которая напоминала поле боя после битвы. Палатки караоке и игральные автоматы ещё призывно мигали огоньками, ещё звучала музыка в паре-тройке самых стойких кафе, но некому уже было с молодецким задором бить молотом по наковальне силомера, некому было орать, перекрывая шум моря, бессмертные строки: «Таганка, все ночи, полные огня,
Таганка, зачем сгубила ты меня?»
Меня сгубила не Таганка. ( Меня сгубило то... )

Люблю вас

Утром, как обычно, он с чашкой горячего кофе садится за свой потрёпанный ноутбук ( и просматривает френдленту )

Люблю вас

( СИДЯЩЕЙ В УГЛУ )

Люблю вас

Со мной поизошло страшное. Вернее, почти не произошло. Я чуть не стал ( УБИЙЦЕЙ )

Люблю вас

Говорят, что из одной клетки можно ( воссоздать )

Люблю вас

( Жила-была одна принцесса )

Люблю вас

Это было ( самое начало )

Люблю вас

Пролог

Десять секунд жизни. ( Вам стоит идти под кат только если у вас много свободного времени и достаточный запас терпения )

Люблю вас

( Однажды )

Люблю вас

( Однажды )

Люблю вас

( Однажды )

Люблю вас

Начало
Продолжение
Окончание

( Однажды )

Люблю вас

Начало
Продолжение
Bonustrack

( Однажды )

Люблю вас

Начало
Окончание
Bonustrack

( Однажды )

Люблю вас

( Однажды )

Люблю вас